С тех пор как дочь уехала из дома, я не слишком беспокоилась о ней. До недавнего времени.

После окончания школы она и несколько ее подруг поступили в профучилище на специальность «косметология и массаж». Потом они все вместе нашли работу в массажном салоне в Шанхае. Поначалу дочь была в восторге, и даже я решила, что дочь сможет хорошо зарабатывать. Правда, оплачиваемых отпусков почти не было и часто приходилось работать сверхурочно, зато девчонкам предоставляли бесплатное питание и жилье, так что все, казалось, шло гладко. Дочь устроилась гораздо лучше, чем я в Нанкине, когда уезжала туда на заработки.

Как-то раз дочь рассказала мне, что некоторые девочки-массажистки зарабатывают огромные деньги. Они встречаются с клиентами в качестве эскортниц. Дочь призналась, что пару раз ходила в ресторан с клиентами. Они заплатили ей деньги, эквивалентные стоимости массажа всего тела или двух сеансов массажа ног. В конце концов, она пообещала мне, что никогда больше не будет этим заниматься.

Во время нашего следующего разговора дочь сказала, что собирается уйти с этой работы. В массажном салоне она познакомилась с одним молодым мужчиной. Он был клиентом. Мужчина посоветовал ей сменить работу, поскольку многие люди считают массажисток проститутками. Его слова разозлили мою дочь. Но мужчина поспешил заверить ее, что никогда не сказал бы ей такое, если бы в самом деле считал ее проституткой.

Они несколько раз встретились, а потом этот мужчина предложил ей стать его девушкой. Чтобы успокоить его, дочь начала искать более приличную работу. Однако в итоге все-таки осталась в массажном салоне – там платили намного больше, чем на любой другой должности, которую ей предлагали. Ну а что было делать? Парень не слишком обрадовался выбору дочери, но повлиять на него не мог. Он работал таксистом и сам получал не очень много. Вскоре дочь переехала жить к этому мужчине – очевидно, для обоих это был некий компромисс.

Я постаралась не показывать дочери своего разочарования, когда узнала, как поступил с ней ее парень. Я надеялась, что дочь найдет себе шанхайского жениха, и не обязательно молодого или богатого. Наличие у моих внуков шанхайской прописки обеспечило бы им такой трамплин в жизни, какого никогда не было у нас.

Я думала о том, компенсировал ли дочери ее парень свой разрыв с ней? У дочери случился выкидыш, а значит, в будущем это может произойти с ней опять. Что ей делать, если она никогда больше не забеременеет? Если ей все-таки удастся найти себе другого мужчину, вдруг он ее тоже бросит? Она не выйдет замуж, и никто не позаботится о ней после моей смерти – ведь она состарится, оставшись бездетной.

Ребенок. Да, ей нужен ребенок – на тот случай, если она не сможет родить собственного. Пока что есть один такой малыш – его как раз предлагают усыновить.

Думая о будущем дочери, я решила, что нужно как можно скорее еще раз сходить к Хого, пока она ни от кого не приняла деньги. Хотя, возможно, причин для беспокойства и нет. Я очень сомневалась, что в деревне найдутся другие желающие усыновить этого ребенка, но ведь ничего нельзя знать наверняка: слухи о таких вещах разлетаются быстро, а на здорового мальчика, предлагаемого для усыновления, всегда есть спрос. Не исключено, что люди из других деревень, поселков и даже из города захотят приехать посмотреть на мальчика, если узнают о нем.

Мама выразила сомнение в разумности моей идеи взять ребенка для дочери. Она сказала, что я, по крайней мере, должна посоветоваться с дочерью. Одинокой молодой женщине всегда непросто усыновить ребенка, кроме того, неизбежно поползут сплетни. Далеко не каждая женщина готова мириться с тем, что окружающие будут считать ее бесплодной.

– Я усыновлю ребенка вместо дочери, – объяснила я.

– Главное, помни: если ты усыновишь его, то я заплачу́ за него и буду помогать воспитывать.

– Если в будущем дочь захочет забрать этого ребенка, я отдам его ей, – сказала я.

– Он навсегда останется ее братом. Не сомневаюсь, что за младшим братом она присмотрит. Ей не обязательно становиться ему матерью.

– А он позаботится о ней, когда она постареет.

Муж съел на ужин всего десять пельменей – меньше половины своей обычной порции. Я догадалась, что он поел в другом месте, но от моих пельменей отказаться все же не смог.

– Я еще раз посмотрела на сына Хого.

– Он милый, да?

– Да. Но мне кажется, с ним что-то не так.

– Я ничего такого не заметил.

– Не могу пока сказать, что именно.

– Наверное, это твое воображение разыгралось.

Мое воображение? Может, это оттого, что я на самом деле не хотела усыновлять ребенка? Или все-таки хотела?

– О чем ты думаешь? – спросил муж.

– Когда речь заходит о деньгах, стоит проявлять осторожность, – заметила я.

– Может, это из-за того, что он родился недоношенным?

– Не знаю.

– Слушай, мне тут кое-что пришло в голову, – оживился муж. – Наверное, нам не помешает юридическая консультация. А что, если мы слишком старые, чтобы кого-то усыновлять.

– Для усыновления детей бывают возрастные ограничения?

– Понятия не имею. Ну а вдруг?

В последние дни немного потеплело. Даже прошел небольшой дождь. Мама сказала, что побеги бамбука теперь должны расти хорошо. Я спросила, не стоит ли нам прогуляться и посмотреть на них, но она отнеслась к моему предложению без энтузиазма. Она почти закончила шить свой последний наряд и пока не хотела никуда выходить из дома.

Раньше я собирала побеги бамбука вместе с другими женщинами из нашей деревни. Это было весело, так как заодно появлялся повод посплетничать. Мы дружно копали побеги бамбука, а потом делили все поровну.

Я отыскала в сарае плетеную корзину и положила в нее новый нож. Мама сказала, что мне было бы гораздо проще, если бы я не выбросила ее лопатку. Тогда я смогла бы подкапывать побеги лопаткой, а потом отрезать их ножом. Я ощутила досаду и обиду, но спорить не стала.

Некоторое время ушло на то, чтобы почистить корзину, так как ею никто давно не пользовался. Эту корзину когда-то сплел папа, желая показать нам с братом, что руками он умеет работать не хуже, чем головой. Получилась очень симпатичная корзинка. Правда, мама сказала, что сплести корзину плохо практически невозможно, если ты не совсем безрукий, – ведь пружинистая лоза подстраивается сама, даже если что-то делаешь не так. Впрочем, я тоже попыталась сплести корзинку, но у меня ничего не вышло.

Я оставила корзину с ножом у кухонной двери. Мы с мамой договорились сходить в бамбуковую рощу после того, как она дошьет свой последний наряд. Она захотела угостить свежими побегами бамбука моего брата.

Как я и думала – вернее, предчувствовала, – с наступлением холодов начали умирать люди. Я уже получила несколько приглашений поработать в городе плакальщицей на следующей неделе. Так что теперь мне будет нужна прическа, а не побеги бамбука.

Я надела лифчик и быстро сменила одежду. На мне был старый синий джемпер дочери, так что выглядела я неплохо. Я покраснела, когда вспомнила, что случилось в парикмахерской в прошлый раз.

Дверь в парикмахерскую была приоткрыта, и я вошла, не постучав. Парикмахер с кем-то ругался по телефону. Увидев меня, он, кажется, смутился. Или, может, удивился. Я почувствовала себя неловко.

– Перезвоню позже! – выкрикнул он и убрал телефон в карман. – Здравствуйте.

Он махнул мне рукой.

– Здравствуйте.

– Это моя девушка. Извините. Мы иногда ругаемся.

– Ничего страшного. Все ругаются.

В отличие от моего дома, в парикмахерской было тепло. Я сняла пальто и положила на один из туалетных столиков. Рядом я увидела забытый мною шарф. Аккуратно сложенный, он лежал перед зеркалом.

– Кто-то оставил у меня шарф. Не вы случайно?

– Нет. Не я.

– У меня не так уж много клиенток. Думаю, владелица найдется без труда, – сказал парикмахер.

– Это старый шарф.

– Старый, но хорошо связанный.

– Да, неплохо.

– Что вы хотите сделать сегодня с волосами? – спросил парикмахер.

– Помыть голову и собрать пучок.

– Будем подкрашивать?

– Наверное, нет.

– Да, вам пока не требуется освежать цвет.

Он покрутил в пальцах пару прядей моих волос.

– Соберите мне волосы в тугой пучок. Послезавтра у меня работа.

– Вы могли бы прийти завтра.

– Нет. Плакальщице всегда есть чем заняться за день до похорон. К тому же я переживаю.

– Вы же такая хорошая плакальщица! Не думал, что вы можете переживать.

– Наверное, «переживать» – не самое подходящее слово, – сказала я.

– А какое лучше?

– Нервничаю. Просто хочу сделать свою работу хорошо.

– Вашим клиентам повезло, что вы плачете для них.

– Не знаю…

– А меня вы будете оплакивать, когда придет время?

– Не шутите так. Это не смешно.

– Я не шучу.

Мочкам моих ушей стало щекотно, когда парикмахер сушил мне волосы. Дочь, учившаяся массажу в училище, говорила мне, что в ощущении комфорта ключевую роль играют уши. Массаж, которому она училась, является лечебным – это достаточно болезненная процедура, и люди не приходили бы делать массаж, если бы ощущали дискомфорт. Я не знала или не помнила, массировал ли парикмахер мочки моих ушей в прошлый раз. Но сегодня его пальцы едва заметно и как бы случайно прикасались к мочкам моих ушей.

Парикмахер выключил фен. Медленными, размеренными движениями он принялся расчесывать мои волосы.

– Ваша подруга дома? – спросила я.

– Нет.

– Все еще в отъезде?

– Да.

– Когда же она вернется?

– Я не знаю. Мне все равно.

Я не ожидала такого ответа. И решила больше не задавать вопросов.

– Если пучок растреплется или ослабнет, приходите завтра. Я поправлю, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я, вставая с кресла.

– Вы когда-нибудь думали о короткой стрижке?

– Нет.

– Мне кажется, короткая стрижка вам бы пошла. Стали бы выглядеть моложе.

– Для моей работы нужны длинные волосы.

Я пощупала пучок.

– Правда?

– Может, и нет. Просто я так привыкла.

– Вот журнал. Можете взглянуть на короткие прически.

Я взяла журнал в руки.

– Спасибо, посмотрю. Правда, хорошо выглядеть мне надо только на похоронах, где я работаю.

– Хорошо выглядеть надо в любое время.

– Никого не волнует, какая у меня прическа. Даже мне самой все равно, – покачала я головой.

– А меня волнует, – сказал парикмахер.

– О-о-о…

Я не знала, что ответить.

– Я парикмахер. Меня волнуют прически людей.

– Понятно.

– А еще приятно хорошо выглядеть, когда куда-нибудь выезжаешь.

– Я никогда никуда не выезжаю.

– Я тоже. Давайте как-нибудь съездим в город вместе?

– Мне нечего делать в городе.

– Можно просто пообедать. В Гушаньчжэне есть хорошие рестораны.

– Возможно. Однако нас увидят люди.

– Не увидят.

– Увидят! – Я вспомнила, что люди уже начали болтать о нас с парикмахером.

– Кстати, вы ни разу не просили меня что-нибудь для вас заказать. У вас же есть мой номер телефона.

– Мне ничего не нужно.

– Я позвоню, когда в магазине появится что-нибудь вкусненькое.

– Спасибо.

Телефон парикмахера опять зазвонил, когда я уже уходила и почти закрыла за собой дверь. Наверное, снова его подруга. Они ссорились или мирились?

Сегодня он спросил, стану ли я оплакивать его, когда придет время. Что он имел в виду? Что я поплачу по-настоящему – со слезами и горем – или что исполню плач как профессиональная плакальщица?

Я шла, а навстречу дул холодный ветер, от которого у меня стали мерзнуть уши. Я опустила голову пониже и прибавила шаг.

Потом я почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Думаю, это из-за ветра.

Замерзшие пальцы совсем не гнулись, и мне потребовалось некоторое время, чтобы провернуть ключ в замочной скважине.

Я прошла на кухню и положила руки на чайник, стоявший на плите. Муж сидел тут же, возле печки, и ел лапшу быстрого приготовления.

– Тебя наняли на похороны? – спросил он, уставившись на мой свежесобранный пучок.

– Да. Правда, заплатят немного, – ответила я.

– Это лучше, чем сидеть дома и ничего не делать, – строго заметил муж.

Похороны должны были состояться в соседней деревне. Семья была небогатой, поэтому и гонорар мой был скромным. Но для меня важнее всего на похоронах была атмосфера и искренность скорбящих. Со стороны скорбящих вполне естественно отдавать на похоронах родственникам умершего столько денег, сколько они подарили бы на свадьбу. Ведь это точно такое же вложение времени и денег в эмоции: только в одном случае в скорбь, а в другом – в радость. И то и другое – важные проявления чувств, знаменующие начало и конец долгого странствия.

Я вспомнила, как прошли похороны папы, чья смерть стала для нас большой неожиданностью. Кажется, мама, скорее, была раздражена, чем подавлена – я думаю, так проявилось ее бессилие что-либо изменить в этой ситуации. Мама считала, что не сумела позаботиться об отце в последние годы его жизни. Если бы папа подольше прожил в доме престарелых, она бы не испытывала столь сильного чувства вины.

Я не знала, насколько близки были мама с папой, но они точно не отдалились друг от друга, как некоторые знакомые мне пожилые пары. Честно говоря, их отношения были даже лучше, чем у нас с мужем. Мы могли бы организовать папе и более достойные похороны, если бы у нас было время на подготовку. А еще я считаю их неудачными, поскольку выступила на них плакальщицей. Я никогда ни с кем это не обсуждала, но мне казалось, что из-за моего профессионального плача на похоронах папы теперь трудно понять, искренне я оплакала его или нет. Но конечно, люди не будут и не должны сомневаться в моей искренности – ведь я дочь.

Надеюсь, к тому времени, когда умрет мама, я уже перестану работать плакальщицей. Тогда я смогу поплакать на ее похоронах как дочь, а в моем плаче не останется ни намека на профессиональную игру.

Возможно, мне стоит прекратить плакать на похоронах, пока не умер кто-нибудь еще из нашей семьи. Раз никому не суждено предугадать смерть, то чем раньше я оставлю это занятие, тем меньше ущерба нанесу своим близким. Я хотела бы оплакивать своих родных как член семьи, а не как профессиональная плакальщица. Но если я умру раньше всех, то мне уже ни о чем и ни о ком не придется беспокоиться.

Но какой у меня останется источник дохода, если я перестану быть плакальщицей?

Никакого. Вот и весь ответ.

У меня не было иного выбора, кроме как продолжать работать плакальщицей на похоронах.