Наутро окрестности окутал зефирный туман, усилив все звуки. Попав в белую клетку тумана, птичьи трели отдавались гулким эхом, скачущие на лугу лошади, казалось, скакали на расстоянии вытянутой руки, а от пчелиного жужжания вибрировали стены. Лана запретила девочкам выходить из дома, боясь, что те заблудятся. Вместо прогулки решили испечь печенье из того, что было под рукой. Коко, само собой, захотела печенье с арахисовым маслом. Мари клялась, что нет ничего лучше печенья с шоколадной крошкой, а Лана больше всего любила ореховое. Сахара у них осталось мало – пришлось заменить его медом.

– Шоколадной крошки у нас нет, арахисовое масло нужно поберечь, так что давайте как-то выкручиваться, – сказала Лана. В припасах нашлась одна шоколадка, а среди специй, привезенных из дома Вагнеров, – корица и мускатный орех. – Как насчет пряно-шоколадных завитков?

– Да! – воскликнула Мари.

Но Коко не горела энтузиазмом.

– Мама говорит, что в печенье можно запечь надежды и мечты, и если съедаешь такое печенье, мечты сбываются. Вы в это верите?

– Идея хорошая, – сказала Лана. – Я раньше о таком не слышала, но попробовать можно. А ты так уже делала?

Коко кивнула.

– Пару раз, но ничего не сбылось.

– Хмм. Что касается надежд, одно я знаю точно: все сбывается в свое время. Можно загадать желание, и, когда время придет, оно сбудется.

– А зачем ждать?

Лана рассмеялась.

– Говорят, что время существует, чтобы все в мире не случалось одновременно. Если бы все наши мечты сбывались одновременно, мы перестали бы их ценить.

Коко сморщила свой маленький носик.

– Я бы не перестала.

– А можно сказать, что мы загадали? – спросила Лана.

– Нет, тогда желание не сбудется.

– Но ты же только что сказала, что твое и так не сбылось. – Мари повернулась к Коко.

– Имейте терпение, – сказала Лана. – Когда мы надеемся, мечтаем и молимся, мы представляем, как в жизни случается что-то хорошее. Чем чаще мы это делаем, тем лучше становится наша жизнь.

Тут Лана поняла, что говорит совсем как Джек, властитель фантазий. Наверно, эти стены так на нее действовали. В последние годы она совсем перестала надеяться на хорошее. Слишком много думала о прошлом, винила Бака и отца в том, что у нее не было детей. Легко раздавать советы, но следовала ли она им сама?

В большой кухне они втроем могли спокойно заниматься готовкой, не задевая друг друга, хотя когда Юнга растянулась на полу, им пришлось перешагивать через нее, чтобы подойти к столу. Мари отмеряла муку, Коко измельчала шоколадку, а Лана взбивала яйца и следила за процессом. Ее так и подмывало сообщить девочкам новость о родителях, но она решила этого не делать, пока не узнает больше.

– Добавим кокосовую стружку? У нас много кокосов.

Они отправили Бенджи во двор, чтобы тот очистил и расколол кокос. Через несколько минут тот вернулся и принес несколько больших кусков белоснежной маслянистой мякоти. Лана усадила его за стол, вручила терку для сыра и велела работать. С каждым днем она все больше ценила его трудолюбие и скромность. По радио играла музыка вместо новостей, и Лана начала раскачиваться и отстукивать ритм ногой. Мари напевала, а Коко попросила у Бенджи кусочек кокоса.

Так вот она какая, семейная жизнь.

Она заметила на пороге Моти и подошла.

– Вам что-нибудь принести?

Он кивнул на детей.

– Посмотрите на них. Сердце радуется.

– Хорошие ребята, да?

В духовку отправилась первая партия печенья, и дом окутал аромат шоколада и корицы. Лана, Коко и Мари сидели за столом и вспоминали рождественские праздники прошлых лет. Оказалось, Вагнеры праздновали Рождество со свойственным немцам размахом: строили пряничные домики и мастерили вертеп, пекли штоллен и рождественское печенье. Ингрид варила горячий яблочный сидр из яблок, собранных на Мауна-Кеа. Кажется, Ингрид была идеальной мамой – такой, о которой Лана всегда мечтала и какой хотела стать сама. Впрочем, рождественские праздники с Джеком тоже всегда проходили весело.

Зазвонил таймер, и первую партию печенья достали из печки. Коко настояла, что есть их нужно с пылу с жару, пока внутри они еще тянучие. Лана откусила кусочек. На кухне стало тепло и уютно, но вскоре Лана начала обмахиваться. Ее лихорадило.

– Тут стало слишком жарко, вам не кажется? – спросила она девочек.

У Коко все губы были измазаны шоколадом.

– Нет, но вы вся горите. И что это у вас на щеке?

Лана коснулась щеки, которая горела, как от укуса.

– Не знаю, но больно. А на что похоже?

Мари подошла ближе и присмотрелась.

– Красное пятно. Вас кто-то укусил?

– Не помню.

Лана отодвинула стул и побежала в ванную к зеркалу. На коже осталась красная отметина, скорее похожая на ожог, чем на укус, – ровно в том месте, куда Грант ее поцеловал. Она стерла красный след. Он не стирался. Промокнула его мокрым платком, но и это не помогло.

Когда она вернулась на кухню, на тарелке ничего не осталось.

– Вы что, съели все печенье? – спросила она.

Девочки виновато переглянулись. Печенья получились некрасивые и неровные, но сочетание шоколада и кокоса оказалось очень вкусным. Лане очень хотелось еще. Пришли Моти с Бенджи, и они достали из духовки новую партию. Прежде чем выложить горячее печенье на тарелку, Лана сунула одно в рот. Расплавленный шоколад обжег горло.

Моти как-то странно на нее посмотрел.

– Так вкусно?

– Простите, не удержалась. – Лана вытерла испачканные шоколадом губы.

Следующая партия печенья исчезла вмиг. У всех, кроме Моти, щеки и пальцы были перепачканы шоколадом. Даже Бенджи, обычно безупречно воспитанный, глотал печенье почти целиком. Они переглянулись. Лана покраснела. Столько мыслей роилось в голове, пока она загадывала свои желания. И как она хотела, чтобы они сбылись! Хочу, чтобы война быстро закончилась. Чтобы Вагнеров освободили. Чтобы Моти выздоровел, а папа по-прежнему был рядом. Хочу проводить больше времени с Грантом Бейли – вопреки всему.

* * *

Ровно в четыре послышалось отрывистое эхо: топот копыт по застывшей лаве. Весь день туман то рассеивался, то сгущался, и в итоге стал совсем непроглядным. Лана сидела на крыльце с девочками и Юнгой, та тихо рычала.

– Хочу покататься с ним сегодня. Можно? – спросила Коко.

– Посмотрим, дорогая. В такую погоду лучше никому не выходить, – ответила Лана. Деревья вокруг дома окутал туман, и видимость уменьшилась метров до семи.

Грант и лошади, как призраки, возникли из тумана. «Как они только не заблудились?» – подумала Лана. Не успела она ничего сказать, как Коко сбежала по ступенькам.

– Алоха! – воскликнул Грант.

Лана встала у нижней ступени крыльца.

– И вам привет, – ответила она.

Он поскакал ближе и спешился.

– Сложно ехать в таком тумане. Хорошо, что мы вчера приезжали, – лошади знают дорогу.

– А мы уже думали, вы не приедете.

– Я тоже сомневался, секунд пять, а потом понял, что мне никак не сообщить вам, что я не приеду.

Коко протянула ему коричневый бумажный пакет:

– Мы испекли печенье.

– Хорошо, что я приехал. – Он взял пакет. – Я тоже кое-что привез. Дай руку.

Коко просияла.

– Закрой глаза, – велел он.

Грант потянулся в седельную сумку и положил ей на ладонь какой-то предмет. Когда Коко открыла глаза, на ладони у нее лежала маленькая деревянная лошадка. Удивление и радость отразились на ее лице. Лошадка была точной копией Охело с покрашенной гривой и хвостом.

– Вы сами сделали? – спросила Лана.

– Вырезал из сандалового дерева, – гордо ответил Грант.

– Очень красиво.

Коко разглядывала лошадку, потерявшись в своих мыслях, и наконец Лана спросила:

– Все в порядке, Коко?

– Да. – Девочка повернулась к Гранту и произнесла: – Спасибо.

– Не за что, маленькая леди, – ответил он и погладил ее по головке. – Послушай, я знаю, что ты сегодня хотела покататься, но скоро стемнеет, а я хочу найти Охело и попробовать забинтовать ей ногу. Поедете со мной, Лана?

Коко расстроилась, но в этот раз не стала капризничать, а Мари, кажется, была рада остаться дома. Они поскакали по тропинке, Грант ехал впереди.

– Не отставайте, – велел он ей.

– Не волнуйтесь.

Они ехали сквозь туман, миновали пастбище, рядок сосен и выехали на лаву. В тумане раздался клич кардиналового медососа, похожий на скрип ржавых дверных петель. Ему ответил другой. Леди шла осторожно; хрупкий вулканический камень хрустел под ее копытами.

– Надеюсь, вы знаете дорогу, – окликнула она Гранта.

– Мы едем туда же, где были вчера.

– Но ничего же не видно!

Он показал компас.

– Это помогает. Но большинство лошадей хорошо ориентируются, я верю их чутью.

– Просто не хочется оказаться над паровым отверстием или в трещине, – сказала она.

– Вашей лошади тоже.

Когда они выехали на поляну, туман заметно рассеялся. Бледно-голубое небо проступило в просветах облаков. Грант остановился, а Лана встала рядом. Ее успокаивала его близость.

– Вы говорите, что почти не ездили верхом, но держитесь в седле очень уверенно. Осмелюсь даже сказать, что вы прирожденная наездница.

Она ощутила прилив гордости, услышав эту похвалу.

– Я думала, что все забыла, но такое не забывается, верно?

– Нет. Значит, в юности вы приезжали сюда верхом?

Она кивнула.

– Однажды летом мы ехали из самого Хило до ранчо, что находится чуть дальше. Путь занял несколько дней, но мне не хотелось даже останавливаться на привал. Могла бы объехать весь остров.

– Здорово, наверное, было. А почему перестали ездить верхом?

– Попала в другой мир. Оаху похож на большой город – там больше машин, чем лошадей. По крайней мере, в Гонолулу.

– Скучаете по Гонолулу?

– Я не так давно уехала и не успела соскучиться. Но уже понимаю, что скучать не буду. А вы? Когда научились ездить верхом? – спросила она.

Ее вопрос, кажется, его рассмешил.

– Я родился в ковбойских сапогах.

Она засмеялась:

– Бедная ваша матушка!

– Это вы верно заметили. Но если серьезно, отец стал брать меня с собой, как только я научился сидеть. В первых воспоминаниях я уже в седле. Так что с раннего детства.

– Счастливое у вас, наверное, было детство.

Он пожал плечами.

– Верховая езда, кони, ранчо – все это для меня как воздух. Это было счастье. Несчастьем был отцовский нрав.

Лана почувствовала, что наступила ему на больную мозоль.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Это в прошлом, а мы в настоящем. И посмотрите, где я и с кем.

Лана вспомнила себя, свою жизнь без матери и подумала, что хуже: не иметь родителя или иметь, но такого, который не способен позаботиться о своем ребенке.

– Не самое плохое место для службы, соглашусь, – сказала она.

Он многозначительно взглянул на нее.

– Я не верю в случайности. Например, что мы с вами очутились здесь совершенно случайно.

– Вы как Джек говорите, – усмехнулась она.

– Это лучшая похвала, да еще из уст его прекрасной дочери! – Он пошуршал пакетом в седельной сумке и достал печенье. – Не возражаете?

– Угощайтесь.

Он протянул ей пакет.

– А вы хотите?

Она рассмеялась.

– Нет, спасибо. Я много съела, когда их только достали горячими из духовки. Предупреждаю: одним не ограничитесь!

Грант откусил кусочек, а у Ланы вдруг возникло странное чувство, что ему нельзя есть это печенье. Оно, конечно, не было заколдовано, но она определенно почувствовала себя странно после того, как его попробовала. Ее бросило в жар, захотелось есть еще сильнее, красное пятно на лице запылало, и, несмотря на холод, остаток дня она проходила в блузке с коротким рукавом.

– Очень вкусно. – Он жевал с закрытыми глазами.

Она просто смотрела, как он ел печенье. Почему же она так разволновалась? Доев, Грант взял другое и прожевал его медленно, смакуя. В этот раз его глаза были открыты, и он смотрел на нее, а она – на него.

– Теперь понимаю, почему вы много съели, – наконец произнес он.

– Рождество на носу, я решила, что пора начинать печь. Муку и масло, правда, придется экономить, но у… – она чуть не сказала «у Вагнеров», – …у моего отца нашлось несколько больших мешков в кладовой в Хило. А в лавке Кано уже почти пустые полки.

– Восхищаюсь вашим отцом: он все предусмотрел! Сделал запасы. – Он приблизился и взглянул на ее щеку. – А что у вас с лицом?

Лана коснулась щеки. Отметина стала слегка выпуклой.

– Наверно, обожглась на кухне. У меня чувствительная кожа.

Вранье.

– Надеюсь, вы не обидитесь, но выглядит как клеймо, – заметил он.

– Спасибо большое, любой девушке приятно такое услышать!

Он коснулся своей шляпы.

– Но от чего могла остаться такая отметина? Вот что меня больше всего интересует.

Она не смотрелась в зеркало с утра, не представляла, как выглядит пятно, и потому не знала, шутит он или говорит серьезно. А отметина выглядела так, будто кто-то приложил копировальную бумагу к его губам и оставил отпечаток на ее щеке.

– А вы как считаете?

Он спрыгнул с коня.

– Спускайтесь. Хочу как следует рассмотреть.

Лана повиновалась. Они встали между двух лошадей. Ее сердце бешено колотилось. Грант снял шляпу. Взял ее за подбородок и повернул щеку к приглушенному свету.

– Хмм, – только и произнес он.

Лана чувствовала тепло его руки на своей коже – тепло разлилось по горлу, проникло под платье и стекло в землю. Его лицо было в каких-то паре сантиметров от ее лица. Она видела выгоревшие кончики его ресниц и темно-зеленые крапинки в его глазах. Дыхание остановилось. Никто никогда не смотрел на нее так.

От сдерживаемого желания у нее подкосились колени, но она сделала над собой усилие и шагнула назад.

– С вами все в порядке?

Он зажмурился и несколько раз поморгал. Над верхней губой у него скопились капельки пота, и он повернулся в сторону. Затем принялся расстегивать рубашку. Расстегнул все пуговицы.

– Не уверен, – ответил он.

Выражение его лица свидетельствовало о том, что он удивлен не меньше, чем она.

– Не знаю, что происходит, но я сам не свой. Кажется, лучше мне сейчас здесь не находиться… вы с Леди сможете сами найти обратную дорогу?

Что-то случилось. Что-то странное.

– Вы серьезно? А как же Охело? И туман? – спросила она.

Он запрыгнул на Босса – тот стал ходить кругами, распушив ноздри.

– И что мне делать с Леди? – спросила она.

– Я завтра ее заберу.

И он уехал.