Абсолютно счастливая парочка взлетела по лестнице на пятый этаж. Когда они на всех парах вбежали в квартиру Фридкеса, Инна Львовна, его мама, не сразу опомнилась. Уловив трепетный взгляд сына, брошенный на рыжую незнакомку, Инна Львовна мгновенно поняла, что Веня увяз в чувствах, как ботинок в топком болоте.

– О! Теперь понятно, почему я не могла до тебя дозвониться, – произнесла она низким голосом и одарила Алису светской улыбкой.

– Это Алиса. Она ценитель хорошей музыки. И, кстати, посмотри, как она рисует. – Фридкес вручил рисунок Инне Львовне.

– Очень мило. – Инна Львовна вернула рисунок. – А вы, Алиса, каких художников любите?

Она внимательно смотрела на рыжую гостью. Алиса пыталась казаться собранной, но самоконтроль лишь умножал ее смущение.

– Ну, Эшер, Уоррен Чанг, Алкасандр Балос…

Алиса в этот момент ненавидела себя за каждый лишний жест. Фридкес молча наблюдал за ее мучениями, сжимая и разжимая кулаки.

Алиса с первого взгляда не понравилась Инне Львовне. Разумеется, Фридкес прочитал этот суровый вердикт на лице матери. Но так как ей редко кто-либо нравился, не сказать, чтобы рокер был этим удивлен.

– Хорошо. – Инна Львовна не дала рыжей гостье закончить и кивнула, давая понять: выбор девушки она одобряет, но все же у них разный ментальный уровень. Через несколько секунд величественным движением руки мама Фридкеса указала на дверь в гостиную, где на столе скоро материализовалась аппетитная мясная лазанья.

Алиса с детства не любила сидеть за столом. Ей было очень неловко. Она напряженно, украдкой наблюдала за Фридкесом. Но рокер уже не был таким непринужденным, как на свидании, и отводил глаза, когда она пыталась поймать его взгляд. Фридкес нехотя ковырялся вилкой в салате, сухо бросал дежурные фразы или вообще молчал. В какой-то момент пауза в разговоре настолько затянулась, что Алиса решила оживить обстановку. Художница хотела что-то сказать, потом запнулась, неловко вскинула руку и случайно задела бокал. Он покачнулся и упал. Вишневый сок угрожающе растекся по дорогой жаккардовой скатерти. Алисе стало стыдно, бесконечно стыдно за себя, за свое неуклюжее тело и даже за то, что после всего этого она была все еще жива. Художница оцепенело уставилась на Фридкеса и его маму: те молча переглянулись и опустили глаза.

– Ничего. И не такие пятна выводили, – низким голосом, с натянутой улыбкой заметила Инна Львовна. И почему-то Алисе показалось, что она сама – одно большое позорное, несмываемое пятно.

На этом, собственно, счастье и закончилось. Фридкес быстро сфотографировал ее рисунок.

– Созвонимся, – произнесла Алиса с запинкой, уходя, и лицо Фридкеса сморщилось, как от звука фальшивой ноты. Свой длинный шарф цвета охры Алиса завязывала уже впопыхах.

– Ну, как тебе Алиса? – спросил маму рокер.

– Неплохая девушка, но что-то у нее с координацией, – небрежно отозвалась Инна Львовна, убирая салаты со стола. Подобным небрежным тоном-триггером она, как правило, маскировала то, что ей хотелось сказать слишком громко и отчетливо.

Фридкес «заразился» настроем матери. Ее мысли словно проникли в его сознание и стали его собственными. Дома мама заполняла собой все свободное пространство, даже в его голове.

Инна Львовна знала о сыне все: с кем и как он обжимался пару дней назад на парковке «Ленты», знала, что его любимый энергетик – цитрусовый, а любимая песня «Металлики» – «Master of puppets». Но в последнее время Фридкес кое-что от нее скрывал. Иногда ему казалось, что не все стоит рассказывать маме, что она отнесется к этому снисходительно – так, как она относилась к року. В сущности, ей было по фигу, какая разница между Колсоном Бейкером и Лиамом Галлахером.

Фридкес утаил от матери свои кошмары с одним и тем же сюжетом. Сегодня ночью ему снилось, что он зашел в лифт, где стояла девушка. Ее голова была опущена. Сквозь завесу длинных волос он не видел лица. Он тщетно пытался ее разглядеть. Нажал на кнопку «6», но лифт поднялся на пятнадцатый этаж. Он вышел, а девушка осталась в лифте. Она протянула к нему тонкие белые руки. Со дна кабины поднялся черный дым, он закрывал ее фигуру, расползался, заполнял все пространство… Девушка успела произнести: «Помоги», прежде чем двери лифта закрылись, и он проснулся с бешено колотящимся сердцем.

– А как там Инга? Та изящная скрипачка из Гнесинки? – спросила Инна Львовна. Не дожидаясь его ответа, она по-хозяйски запустила пальцы в его спутанные волосы. – Болезнь любви неизлечима, сынок. Мы люди, а не яблоки, и прекрасно себя чувствуем без всяких половинок. Девушки нужны для здоровья, а музыка – для души.

У Алисы было дурное предчувствие. Разумеется, она заметила, что магия ее свидания с Фридкесом лопнула, как гигантский мыльный пузырь. Что-то явно пошло не так. Он даже не смотрел на нее, когда провожал до двери. Алиса сникла. Прямо у дома к ней привязался нищий с фиолетовыми мешками под глазами. У Алисы не было денег. Она вытащила из переднего кармана рюкзака крупный спелый марокканский апельсин и протянула бродяге с улыбкой.

– Это еще что за фигня? Мне этого не надо, – отозвался клошар и, смачно шмыгнув носом, добавил: – Дай сто рублей.

Алиса отвернулась и в совершенно расстроенных чувствах побежала к подъезду. Нищий три раза крепко и громко выругался.

Художнице нужно было срочно выговориться, поделиться всей этой историей. Может быть, Валя расставит все точки над «i»?

– Я была на свидании с тем рокером. – Это была первая фраза, прозвучавшая после пяти длинных гудков.

– Что? – сонным голосом, не очень приветливо откликнулась школьная репортерша.

– Тот рокер, о котором ты рассказывала… – уже не очень уверенно, сдавленно повторила Алиса. – Помнишь? Мы были в котейне. И потом целовались. И потом я была у него в гостях. И даже видела его маму. И я испортила ее скатерть.

Ответа сразу не последовало. И лишь после долгой паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, Валя безучастно ответила:

– Да, он со многими в школе встречается. Ты особо не ведись. Но… если он тебе так уж нравится… завтра у нас фотосессия с ним для школьной газеты. Хочешь пойти?

Алиса замялась. Первое: ей не понравился сухой тон Вали. Иногда Шевченко включала «слишком занятую звезду». Второе: Алисе было все еще больно от воспоминаний и стыдно за тот неловкий эпизод в гостях у Фридкеса. Но даже если он бабник, может, она станет исключением из правил? Она прикоснулась к губам… как он страстно целовался… разве можно это забыть? Возможно, ничего страшного не произошло? Глупо отказываться от возможности увидеться с ним на фотосессии!

– Я приду, – твердо заявила Алиса.

– О’кей.

Когда Алиса вбежала в подъезд, ее отец, Иван Викторович, курил в форточку, нервно подрагивал плечами и смотрел в окно. За стеклом проносились машины. Мир был угрюмым и суетным, как обычно. Когда-то и он был таким, как его старшая дочь, испытывал ту же грусть, причины которой точно не мог уловить, однако вовремя «выбил эту дурь из головы». «Надо ее познакомить с сыном Алекса», – сказал он сам себе, затушив окурок в пепельнице.

Недавно Иван Викторович заглядывал в комнату Алисы. Там он застал тот же беспорядок: заварочные пакетики на столе, скомканная бумага, ошметки карандашей – все это он уже видел много лет назад. Ее мать была такой же неряхой. Он снова вспомнил, как она рисовала, рисовала бесконечно, что-то там штриховала в эйфории. Как он кричал на нее. Как из-за двери выглядывала маленькая Алиса. Как жена вопила, что устала ото всех, и выбегала на улицу – в дождь, в мрак, в сырость, к своим жалким и сырым, под стать погоде, мечтам. Она хотела сбежать от ответственности, от ребенка, ото всех. К счастью, он быстро привел ее в чувство. Она все поняла. А эта… так же оставляет чайные пакетики. Тот же бардак и одержимость искусством. Что поделаешь – гены. Возможно, в нем тоже присутствовал этот дефект. Он тоже сочинял по молодости глупые стишки. Но сейчас-то он уже нормальный.