Как только Алиса осталась одна, в тайной комнате из динамиков снова раздался голос Шульца. Он велел ей надеть шлем. Художница сняла его с постамента и выполнила указание. Десять минут она сидела в шлеме молча. Ничего не происходило. Затем она стала видеть яркие неоновые, наслаиваемые друг на друга геометрические фигуры: ромбы, параллелепипеды, треугольники, круги – они сжимались, расширялись, проникали друг в друга, превращаясь в дым и снова оформляясь в другие фигуры. Она видела, как одна черная точка взорвалась, и яркий, ослепительный свет ударил ей в лицо, обжигая его. Видела черепа, разбросанные по полу. Каких-то существ, их тени скользили по стенам. Затем голос велел ей снять шлем и нарисовать на холсте все, что она хочет. Она начала писать картину и не могла остановиться. Ее несло каким-то потоком. Спустя час Алиса уже вглядывалась в готовую работу. Перед ней предстала… вязкая красота порока – непроницаемо черная воронка. Голос скомандовал, что нужно вновь надеть шлем. Через какое-то время шлем отключился сам, дверь открылась и в комнату вошли остальные лауреаты. Но Алиса почти ничего не слышала. До нее доносились лишь обрывки их фраз.

– Как будто в аду увидела и написала… – послышался голос Вали, дрожавший от плохо скрываемого страха. – Алиса, у тебя лицо… изменилось.

Алиса медленно прошагала мимо ребят, вошла в ванную, встала к зеркалу и увидела в отражении… Это лицо было как две капли воды похоже на ее собственное, но чужое. Существо в зеркале смотрело исподлобья – зловеще, со скрытым торжеством. Алиса чувствовала, что весь воздух пропитан страхом, его вязкая густота мешала дышать. Она тут же успокоила себя – это плод ее больного воображения – и улыбнулась. Ее губы в зеркале растянулись в злой улыбке. На душе стало гадко, появилось омерзительное чувство, словно всю душу перетрясли и припорошили каким-то дерьмом. Алиса сползла на пол.

Ей было адски страшно всего два раза в жизни. В первый раз ей приснилось, что она пишет картину, чувствует чье-то дыхание в спину, но не может перестать рисовать. А второй случай произошел наяву. Соседка завела ее к себе домой, ругалась жутким матом на дочь, сестру, мужа, а затем встала перед иконой Божьей матери, громко каялась и явно любовалась своим покаянием, а затем развернулась к девочке с выпученными, безумными глазами и крикнула:

– А все-таки почему на вашем этаже лучше убирают?

Теперь, глядя на ту тварь в отражении, Алиса снова испытывала этот ужас.

Кто это существо в зеркале? Алиса не могла дышать. Вспомнила, как в детстве у нее часто болели ноги и как мама полушепотом читала «Отче наш» тайком от отца, нависнув над ее кроваткой. Алиса произносила отпечатанные в памяти слова молитвы. У двери столпились лауреаты с мертвецки бледными от страха лицами. Алиса медленно встала с шершавого бетонного пола, неестественно круто повернулась на носках и потеряла сознание.

Она видела во сне много людей с одинаковыми лицами, словно размноженными с помощью компьютерной программы. Люди завороженно замерли перед черным мороком.

– Не его ли ищешь? – Алиса обернулась, услышав голос сзади.

Перед ней стоял знакомый старик. Он протягивал Алисе ладонь с засохшим эдельвейсом.

– Разве ты не хочешь оставить его на память?

Ей стало тоскливо и тошно, желудок сжимался от рвотных позывов. Алиса протянула руку, чтобы взять цветок, но откуда-то возник порыв ветра и унес его.

Она обнаружила себя в другом месте. На даче, которую родители продали много лет назад. Вокруг – бесцветный пейзаж. Старик все еще стоял рядом, ладонью, как козырьком, прикрывал глаза.

– Будет гроза, – заметил он. – Идет битва. Не на виду, а внутри. О! Вот и молния сверкнула.

– Что… делать?

Он помолчал немного.

– Ты или с Ним, или нет. Сохранишь свою внутреннюю доброту или предашь? Кто-то так легко верит, что готов обнять целый мир, но не живых людей. Решай: ты хочешь быть лучше других, или ты хочешь любить других.

– Алиса! Алиса! Бежим! Папа нашел жука! – за спиной раздался голос Вики.

Сестра уже тащила ее куда-то, Алиса оглянулась – старика и след простыл. Они бежали куда-то, отступали, чуть ли не падали, сестра тянула ее сквозь заросли крапивы, которые хлестали по голым икрам, но она ничего не чувствовала. Они выбежали через сломанную калитку, и отец протянул им майского жука – размером со спичечный коробок, просто гигант, темно-красный. Они посадили его в банку. Вбежали с банкой в дом – мама в фартуке, растрепанная, с обветренными руками резала помидоры, недавно собранные с грядки, на старой газовой конфорке шипела сковорода. К помидорам мама добавила сливы, уксус, чеснок, гвоздику… ох, какой будет вкус!

А затем – хлопок. Алиса оказалась в яблоневом саду, где яростно, по-осеннему пахло яблоками. Нежно дышал ветер. А на сердце – пыльно и душно. Все изменилось, когда одинокий свет, теплый, не от солнца, обнял ее и утешил.

Откуда-то издалека Алиса услышала голос Володи:

– Предполагаю, что этот странный шлем Шульца оказывает воздействие на мозг подобно сверхнаркотику.

Алиса с трудом разлепила веки. Их словно промазали клеем. Напротив нее сидел Фридкес.

– Алиса! – Он склонился над ней, чтобы обнять.

Художница нащупала рукой карман, где лежал складной нож. Она знала, что это ее последний шанс все изменить, пока не стало слишком поздно. Она обняла Фридкеса, затем поднялась и, слегка пошатываясь, подошла к картине, которая была прислонена к стене в полумраке комнаты, в углу. Не моргая, она смотрела на картину. Черный морок как будто замер, как будто демонстрировал свою невинность: что скверного может таить в себе картина? Разве плохо, если все будут ею восхищаться?

– Алиса, что ты делаешь? – Фридкес встал позади нее, готовый выхватить нож.

– Ее нужно уничтожить.

Рокер отошел в сторону. А потом… удар ножа пришелся как раз по центру картины. Потом еще и еще удар. Холст оказался разодран в четырех местах.

– Тупица! Кто тебя раздраконил? Зачем ты испортила картину? – бешеным шепотом кричал Егор, влетая в комнату. – А ты, лошара, куда смотрел? У нас теперь нет шансов пройти конкурс!

– Заткнись, принцесса! – толкнул его Фридкес.

– Я другого и не ожидал от этой рыжей Фриды Кало! Кто вообще догадался оставить здесь картину?! – вопил Егор, прижимая полотенце к раненому уху.

– Алиса права. Это отпечаток ада, материализованный на холсте, – тихо произнес рокер.

– А… Нечего было говорить, что у тебя к ней спортивный интерес! – усмехнулся Дэн. – Ты такой же двинутый, как она!

– Нам нужно было с самого начала валить отсюда, роняя тапочки… – с дрожью в голосе проговорила Валя. – У нас осталось полчаса! Мы все здесь сдохнем! – вскрикнула она.

Далее последовало несколько всхлипов, и Валя залилась слезами. Было ощущение, как будто все вокруг замерло, даже крик Егора художница слышала сквозь раскатистый шум в ушах.

– Заткнись, слышишь! Заткнись! – Бабель вопил, тряся кулаками перед Валей, и его прежде невозмутимое лицо кривилось в злобной, отчаянной гримасе.

– Отвяжись от нее! – Дэн толкнул Егора и уже собирался повалить его на пол, но Валя остановила его рукой.

Егор упал сам, как срубленное дерево, совсем не грациозно, и начал биться головой о прохладный бетон. В наступившей тишине он нелепо обводил узоры искривленными пальцами по полу и секунд десять спустя судорожно объявил:

– От моего профиля в соцсетях фонит фальшью! Все, что я, блин, делаю и делает моя мать, фонит гре-ба-ной фальшью!

– Бог далеко, а смерть близко, – обреченно произнес Володя.

– Биологический возраст моей матери тридцать восемь, но на самом деле она малолетка… – заговорила Шевченко шепотом, безучастно уставившись в точку в стене. – И она даже это не отрицает. Вчера я пошутила, сказала ей, что на Маяковке есть собачий спa, где клиентам нежно наминают хвостики в бергамотовой ванне. И знаете, что она мне ответила? – Валя резко перешла на истеричный хохот. – Она сказала: «О, а сколько это стоит? А то Йорик что-то хандрит».

Валя замолчала, а после небольшой паузы добавила с жалкой улыбкой:

– Мать покупает фейковые пакеты ЦУМа на «Садоводе» и кладет туда зонтик, чтобы понтоваться. Два раза она так вышла во время дождя, и оба раза насквозь промок ее пакет, потому что он из дешевой бумаги. Она вчера потратила треть своей зарплаты на лимузин и весь вечер с подружками горланила: «Твои локоны золота шайни…»

– Мило. И это все грехи твоей матери? – болезненно усмехнулся Дэн, но в этой усмешке не было прежней развязности.

– Мило – это у Бабеля! – вскрикнула Валя. – Соцсети его мамы – это просто сплошная dolce vita! Эти букеты весом с центнер, фотки с Мальдив, пакеты от Chanel…

– Мой отец не живет с нами, он живет с разными телками, – понуро отозвался Егор. – Отец обеспечивает нас с мамой, играет хорошего папочку для соцсетей. Взамен мама не строит свою личную жизнь, а играет в свои игры. – По губам Бабеля с дрожью прошла ухмылка. Затем он метким, молниеносным взглядом хищника поймал нелепую, чересчур широкую улыбку Лолы. – Что ты улыбаешься? У тебя такое лицо, как будто ты опять что-то знаешь! – взвизгнул он, глядя на Лолу.

– Ты говорила, что ты экстрасенс. Все знают, что твоя мамаша – ведьма, – продолжил уже Дэн. – Лучше расскажи-ка нам о своей матери. Отец у тебя есть?

– Есть, – невозмутимо отозвалась хэлс-готша, продолжая неестественно улыбаться, но глаза ее оставались грустными. – Он не выдержал, что мама каждое утро давала ему склизкую дрянь вместо яичницы и гадала на таро.

Внезапно с лица Лолы сползла искусственная улыбка. Ей не хотелось говорить с ними об отце. И она решила солгать:

– У моей матери что ни мужик, то с депрессняком. Первый муж был скрипачом. Она говорит, что он сиганул с балкона, потому что заработал артрит. А я думаю, что врет. Моя мать всех мужчин использует по-своему и загоняет во мрак.

– А ты, Дэн, ты что скажешь? У тебя тоже есть пара скелетов в шкафу? – Валя мысленно умоляла его не лгать.

– Отец хочет, чтобы я был крутым. Кошмарил всяких хомячков. Он сам так делал, – мрачно, с поникшей головой, отозвался буллер.

– Нам всем конец! – вскрикнул Егор, театрально заламывая руки.

– Который час, который, мать его, час? – прохрипела Валя.

Никто ей не ответил. Алиса беззвучно плакала. Володя шумно вздохнул и уселся на корточках у стены. Рядом с ним устроилась Лола.

– Я ни разу не целовалась с парнем, – монотонно сказала она, уставившись в одну точку. А затем резко обернулась к нему.

Их взгляды встретились. Шишкин замер и старался не дышать.

– Я слышал, что поцелуй уменьшает выработку гистамина, вызывающего сенную лихорадку, – наконец произнес он сбивчиво.

В следующую секунду его заставили замолчать неловким поцелуем.

– На таймере осталось семь минут, – с тяжелым вздохом сообщил Егор.

Фридкес сжимал руку Алисы. Она слышала, что его сердце стучало, как разогнавшийся поезд метро. Ему хотелось сказать, что ему без нее все серо, что у них одна нота, одна частота на двоих. Но вместо этого он крепче сжимал ее руку.

Странно – ей было страшно, но она отделяла и ясно осознавала каждую свою мысль. Шульц пытался убедить ее, что она рыжая тихушница с часовой бомбой внутри. Что можно искромсать в себе человечное и через пару лет, может, стать той, что улыбалась ей в зеркале. Несокрушимой, темной версией себя. Но все-таки она выбрала настоящую Алису. Себя. Алису Покровскую.

Старшеклассники молча поднимались по ступеням лестницы. Таймер отсчитывал последние минуты. Володя хотел было что-то сказать, но Валя предупредительно оборвала его непроизвольным жестом. Они не спускали глаз с таймера. Все расплывалось в тумане, заволакивающем глаза, в виски бил тяжелый медный звон. Со всех сторон звучал «Реквием» – грандиозная погребальная оратория. Алиса зажмурила глаза. Фридкес все еще крепко сжимал ее руку. Он шепнул ей:

– Люблю тебя.

Таймер остановился. Никто не издал ни звука. Все переглянулись. Фридкес первым дернул дверь. Она была заперта. К двери подскочил Дэн:

– Ну, открывайся ты! Открывайся, твою мать! – кричал он и бил в дверь ботинком.

Оглушенные тягучим страхом, боясь каждого лишнего жеста, остальные лауреаты наблюдали за этой сценой.

– Колотите в дверь! Может, нас услышат! – с дрожью в голосе скомандовал Фридкес.

Лауреаты били в дверь со всей силы. Каждый чувствовал приближение конца и уже рисовал в воображении страшные картины собственной смерти. Но внезапно все услышали, как щелкнул замок. Дверь открылась. Ребята увидели женщину с бледным, измятым лицом и испуганным взглядом.

– Божечки мои! Что здесь происходит?! – Женщина в униформе домработницы схватилась за сердце, едва не рухнув в обморок.

Валя радостно взвизгнула и бросилась ей в объятия:

– Спасибо! Спасибо вам! Вы нас спасли!

– Я чуть не обделался, – тихо произнес Дэн.

Фридкес посмотрел на Алису и улыбнулся. Его губы дрожали.

– Что же вы тут делали? – наконец спросила домработница.

– Что мы тут делали? – первой отозвалась Валя. – Нас заперли здесь, в бункере, под землей, и кинули на деньги! Где этот Шульц? Этот чертов мистификатор?!

Домработница поджала губы:

– Он госпитализирован.

– В смысле? Его что – в психушку упекли?

Домработница вытащила из кармана девятый айфон и кому-то позвонила:

– Здесь у меня семь человек – старшеклассники, говорят, что сидели в бункере.

Лауреаты переглянулись. Дэн первым вспомнил про сейф – не чувствуя ног, он бросился к нему. Дверца сейфа была приоткрыта. На дне лежал белый лист бумаги. На нем была отпечатана цитата: «Бич человека – это воображаемое знание».

Ровно через минуту перед лауреатами возник осанистый охранник:

– Молодежь, к выходу. Я отвезу вас домой.