Все, что казалось ей прочным, тает, стонет, гнется. Все, кроме отчуждения. Казалось бы, ее новая чувствительность должна была сблизить ее с людьми, но она, как любой дар, лишь отдаляет. Что толку остро переживать чужие горести, если человек не доверяет тебе и не рассказывает о печали сам?

Лиза понимает, что ее размышления о принципиальной несвободе в юдоли плача и так строят вокруг нее стенку если не кирпичную, то стеклянную. Сложно пульсировать в одном ритме с другими, если этот мир не стоит крылышка комара, а они об этом не знают. Многие, кто был ей симпатичен, хотели счастья и справедливости сразу здесь, не решаясь отложить их на время после смерти. Лиза, честно говоря, и сама не всегда дышит смирением, да и аскетизм от нее далек, как далеки звезды Малой Медведицы от звезд Большой Медведицы, и все же не дела нас лепят, а намерения.

Лиза сталкивалась с разными людьми, которые видели в ней олицетворение порока. Ее иногда обвиняли в малодушии и глупости, в консерватизме и гордыне. Она, наверное, так и не привыкла – к такому привыкнуть невозможно, но теперь заранее прикидывает, что про нее подумают, и отходит, полюбовавшись человеком издалека. Незримая серебристая стенка пружинит, отбрасывая тень, отбрасывая людей.

Когда она перестает даже мечтать, как однажды познакомится с известной русской поэтессой, чьи строки сопровождали ее в родах и в разводе, великая стеклянная стена завершает рост. «Ты, наверное, не любишь мой индийский цикл, ты же против язычества», – отвечает ей призрак поэтессы даже в ее воображении. И Лиза плачет.

Стена звенит, как ловец снов, украшающий дом улыбчивой матери двух детей из популярного блога. Лиза когда-то хотела и с ней познакомиться (хотя чуть меньше, чем с той поэтессой), но зачем. Она ведь не пойдет с ней праздновать Хэллоуин и не отпустит Асю колядовать. Лиза не празднует никакие праздники, кроме двух мусульманских.

Но их она тоже особенно не празднует. В детстве Лиза даже не слышала слова «Ид» [25], и сейчас движущиеся по солнечному году вслед за луной Рамадан-байрам и Курбан-байрам не складываются у нее в опрятное уравнение типа мимоза плюс вафельный тортик равно Восьмое марта.

Нет, себя Лиза не жалеет: она уверена в том, что нашла истинное предназначение. Только эта истина не всегда успокаивает и часто отмежевывает ее от мира.

Три года назад в приступах тревоги она часто ужинала с соседкой, приезжавшей на лето к морю.

– А религия, твоя вера, неужели она тебя не утешает? Зачем она тебе нужна, если не для утешения?

Лиза задумалась и наконец сказала:

– Она не для утешения вообще. Тебя утешает тот факт, что дважды два – четыре?

Не для покоя и не для утешения живет Лиза на этой земле. И сейчас поменялось лишь одно – она чувствует, когда ее презирают и когда хотят спасти. Презирают мало, по крайней мере в Турции, но иногда бывает.

Вот и сейчас женщина с «Луи Виттоном» на плече и женщина с шопером из «Мигроса» идут в десяти сантиметрах от нее и думают, что Лиза их не понимает – в платке же, местная. Но Лиза не только понимает слова – она застывает и чувствует, как боится саму себя. Интроекция в действии маринует ее, как креветку в пряном рассоле. Туристки проходят мимо, и ее медленно отпускает. Впрочем, больше и ярче ее жалеют, и Лиза подхватывает эмоцию и тонет в жалости к себе.

Она быстро поняла, что ловит только сильные эмоции и что надо находиться очень близко к их источнику. Стоит отойти метра на два – и чувства исчезают. Социальная дистанция в полтора метра, которую турки стараются соблюдать на улице, бережет ее от переутомления.

Лиза возвращается домой. Трещинка на ступне болит. Лиза боится, что у нее однажды начнется заражение крови от незаживающей трещины, она протирает ее антисептиком и наклеивает бактерицидный пластырь, прежде чем засунуть босые ноги в черные резиновые сандалии.

Она несет маленький цветок в горшке. Сначала Лиза думала, что цитрусовые не ядовиты для котов и можно купить кумкват, но, судя по всему, у кошек он проходит под лейблом «неинтересен, но опасен». Лизе было страшно полагаться на то, что котенок окажется стандартным и не заинтересуется чем не положено, поэтому купила фиалку.

Салима, соседка Лизы и жена имама местной мечети, сбегает по лестнице двухэтажного домика. Она одета как турчанка: большой треугольный шелковый платок и кремовый тренчкот до щиколоток. Этот тренч называют «ферадже» (что-то явно родственное парандже), и городские женщины носят его круглый год – и в июльский зной, и в январский дождь. В очках, смешливая и высокая, Салима всегда улыбается.

Но сегодня происходит нечто странное. Обычно соседка окатывает весельем и суетой, а сейчас Лизу настигает что-то вроде несмелой песчаной бури странных чувств, ведомых безмятежностью.

Потом, за чаем, опершись на низкий круглый столик, Салима скажет, что беременна и это неожиданно, ее младшей дочке уже восемь лет, а ей все сорок три, она думала, что больше детей не будет. И только тогда Лиза сообразит, откуда к ней пришли в гости эта убаюкивающая робость и доверие: двенадцатинедельное создание пригласило ее в свой мир величиной с ладошку.