Стамбул – хорошая сцена для детективов и криминальных драм. Он эстетично подсвечивает слезы оступившихся героинь тусклым чаячьим солнцем. Но Урбике не до эстетики.

Она плачет, нос краснеет в вырезе черной накидки. Сегодня опять позвонил коллектор. Он знает о ней все. Он ее найдет. И он не один.

Да что там. Пусть находят. Матери стыдно, что Урбике такой уродилась. Неправильная дочка. Как ее выпрямить, не ломая. Мама, бедная моя мама.

Урбике мерзнет, куртка под накидкой не спасает. Стамбул – холодный, как ступени недоверия. Еще одно сообщение от коллектора. Утопить бы телефон.

Она всегда хотела быть как те беззаботные люди, которые не видят в деньгах ответственности. Они как мотыльки, келебеклер [22]. Они могут быть богаты, могут быть бедны, но в любом случае все денежные хлопоты проходят мимо них. Урбике всегда чувствовала груз монет. Даже когда их было столько, что она могла купить десяток редких книг каждой ученице своего бывшего медресе, даже когда она примеривалась к французской марке автомобилей (как я буду за рулем смотреться, а?), она все время беспокоилась, что в какой-то момент вся эта благодать исчезнет. Пересчитывала купюры. Хранила в шкафчике заначку в евро. Никогда не расслаблялась.

Заначка не помогла – не хватило. Опять звонят.

Как утешаться теперь? Первое, что должно волновать мусульманку, – это быстрая выплата долга. Вот Урбике и волнуется. Как Босфор. Может быть, солнце – коллектор? Урбике всегда в тревоге.

Сестра говорит, так начинается тревожное расстройство. Генерализованное. Она говорит, надо к психотерапевту. Что за глупости. Откуда ей взять деньги на терапию?

Зачем было так рисковать? Сейчас ничего не исправить. Опять звонок.

Ее раздражает, что в современных книгах покрытые мусульманки вроде нее почти всегда представлены жертвами обстоятельств, этноса, нерушимых правил. Незаметные, они на страницах книг терпят и терпят. И подают чай. И моют пол швабрами. И полотенца у них в домах всегда пушистые, а не жесткие. Идеальные женщины, которые умеют быть жертвами.

Но Урбике никогда не чувствовала себя жертвой. Она носила покрывало с радостью. Она читала Имру аль-Кайса [23] в оригинале. Она всегда вела себя так, чтобы никто не видел в ней страдающее молчаливое существо. Напротив, до недавнего времени Урбике была решительной, громкой и боевой. И все же она страдает, бьется в огненном водовороте долгов и стыда.

Видимо, решительные тоже страдают.