Канун октябрьских Календ

— Мы везде искали, господин! — защищался Кастор, которого Аврелий упрекнул в безделье.

Уже три дня рабы домуса были мобилизованы все как один, вместе с многочисленными сомнительными друзьями, которых грек имел в трущобах города.

— Его никто не видел! — вздохнула Помпония, которая спустила с цепи всю свою разветвленную сеть светских шпионов — служанок, парикмахерш, стилистов, — чтобы найти Рубеллия.

— Нелегко отыскать человека в мегаполисе с населением более миллиона, — убежденно заявил Сервилий, — особенно если он хочет спрятаться!

Юноша не вернулся ни в отчий дом, ни в бордель Оппии, к тому же и его смертельный враг Элеазар, казалось, канул в небытие.

Кастор, однако, не считал эти три дня тщетных поисков напрасными: хозяин, поглощенный расследованием, изрядно пренебрегал своей драгоценной Мнесаретой.

Именно ради этого побочного эффекта вся прислуга, умело направляемая вольноотпущенником, и трудилась с таким самоотречением.

В общем, Кастор мог считать себя вполне довольным и в тот вечер выказал свое прекрасное расположение духа, обратившись уважительным, почти дружеским тоном к бывшему сопернику Парису, ныне союзнику в заговоре против сердечных искушений хозяина.

Со своей стороны, управляющий ответил ему так любезно, что можно было заподозрить в его чувствах к нему едва уловимый оттенок привязанности.

В довершение всего, в утешение уставшим сыщикам, повар Ортензий в тот вечер превзошел себя, приготовив особые яства и решительно исключив из меню сырые травки и слишком здоровую пищу.

К огромной радости маэстро кухни, Аврелий ел с аппетитом, не жалуясь на возможный вред для печени.

Кастор со сдержанным оптимизмом насвистывал, чувствуя, что дело на верном пути.

Ему даже удалось добиться, чтобы на ужине в качестве кифаристки присутствовала позабытая Поликсена, тщательно укутанная в волнующие покровы.

Стараясь, чтобы прелести девицы всегда представали в лучшем свете перед рассеянным взором Аврелия, грек был готов испариться при малейшем знаке интереса со стороны хозяина.

Даже Сервилий, хоть и был предан своей Помпонии, не упускал случая искоса, с живым одобрением, следить за изящными движениями, которыми блудница, наставленная многогранным греком, пыталась привлечь внимание своего господина.

Казалось, тайная мечта маленькой проститутки имела некоторые бледные шансы осуществиться после бури, вызванной внезапным появлением Мнесареты.

Но именно в этот миг Фабеллий, которого грубо оторвали ото сна, появился, зевая.

— В дверь стучат. Мне открывать?

Довольно поздний час оправдывал недоумение привратника.

Получив утвердительный кивок Аврелия, Фабеллий пересек фауции и, сопровождаемый по пятам Кастором, приоткрыл тяжелые ворота.

На миг бедный привратник вытаращил глаза, думая, что все еще спит: откуда, как не из мира снов, могла явиться эта бесплотная голубая фигура сомнительного пола? Гермафродит бросился внутрь, взволнованно спрашивая хозяина дома.

— Эхион, какими судьбами? — спросила Поликсена, обрадованная встрече со старым коллегой по лупанарию.

Не обращая на нее внимания, юноша кинулся к Аврелию и схватил его за тунику.

— Спокойно, спокойно, — предостерег его патриций, пытаясь уберечь свое белоснежное одеяние от этих синих рук.

— Меня послал Флавий, из дома Оппии. Иди скорее, сенатор. Он нашел Рубеллия!

Не дослушав объяснений, патриций сорвался с места, поднимая на ноги нубийцев.

— Он тяжело ранен, его пырнули ножом на улице, а Флавий не может найти Демофонта!

Аврелий понукал носильщиков, жалея, что не держит в городском доме верховых лошадей. Какими бы быстрыми ни были его носильщики, они не могли сравниться со скоростью доброго жеребца.

Но при римском движении использовать лошадь на центральных улицах, пусть даже в ночные часы, ему всегда казалось рискованным, не говоря уже о том, что неуместным.

«Завтра же превращу часть склада в конюшню», — решил он про себя, пытаясь добиться хоть каких-то объяснений от мечущегося эфеба.

Увы, единственное, что удалось разобрать в сбивчивой речи Эхиона, — это то, что Оппия вне себя от ярости, потому что ей разнесли все заведение, и в этой суматохе она рискует растерять всю свою знатную клиентуру.

Наконец, опережаемые оповестителями, что прокладывали дорогу локтями, нубийцы добрались до Целимонтанских ворот. Нападение случилось здесь же, на площади, и Флавий не нашел ничего лучше, как на руках оттащить раненого прямо в этот притон.

— Вы что думаете, это больница? Я содержу честный бордель, а не гладиаторскую казарму! — завопила им навстречу взбешенная Оппия. — Кто возместит мне ущерб? Мои клиенты разбегаются. Они приходят за веселой девицей, а находят на столе в прихожей парня с выпущенными кишками! Из-за такого и лицензии лишиться можно, при всех-то налогах, что я плачу!

Аврелий оттолкнул ее и бросился к столу, где без чувств лежал юноша.

Первое впечатление было обнадеживающим: рана зияла на плече и, если повезет, могла не задеть легкое.

Шумные посетители толпились вокруг раненого, кто встревоженный, кто заинтригованный происшествием. Кто-то уже пытался промыть рану, поливая ее вином.

Аврелий не стал терять времени и приказал с величайшей осторожностью перенести Рубеллия на свои носилки.

С тяжелым вздохом измученные африканцы снова поднялись на ноги.

Вскоре сенатор и его свита уже стучали в деревянную дверь на Викус Капитис Африке, над которой висела вывеска с изображением Гигиеи.

— Это серьезно? — спросил сенатор у Мнесареты, которая внимательно осматривала рану.

— Похоже, нет. Лезвие вошло глубоко в мышцу, но, думаю, жизненно важные органы не задеты.

Женщина отдала короткий приказ Апеллию, и тот удалился.

Аврелий краем глаза увидел, как тот склонился над хирургическими инструментами, и на миг ему показалось, что он уже был свидетелем этой сцены.

Пока помощник возвращался, держа щипцами большой комок чесаной шерсти, патриций внимательно его изучал, не в силах вспомнить, где же он его видел.

Помощник передал шерстяной тампон Мнесарете, та смочила его в бурой жидкости и уверенными движениями принялась очищать рану.

— Acopo encrista! — приказала она затем.

Послушный Апеллий извлек из ларца шкатулку слоновой кости, разделенную внутри на равные ячейки, в которых лежали твердые брусочки разного цвета и плотности.

Аврелий наблюдал, как он выбрал один из них и подошел к жаровне, чтобы расплавить его на огне.

На каждом бруске было вырезано название препарата и инициалы лекаря.

Размягчив массу, помощник тщательно вымыл руки и занял место рядом с Мнесаретой у ложа, где все еще без сознания лежал раненый.

Женщина-лекарь отдала ему несколько коротких указаний, а затем отошла со словами:

— Припарку я приготовлю сама, Апеллий.

Аврелий последовал за ней в глубь комнаты.

— Но почему он не приходит в себя? — обеспокоенно спросил он.

— Помимо раны, он получил еще и сильный удар по голове. Я и не пыталась привести его в чувство. Ему же лучше оставаться без сознания во время перевязки — это избавит его от опия! — объяснила Мнесарета, смешивая какие-то вещества в ступке.

— А что это за клейкая масса, которой его смазывает Апеллий?

— Это акопо, смесь гусиного жира, костного мозга, воска, меда и смолы, разведенных в касторовом масле. Она поможет глубже очистить рану, которую я уже промыла уксусом.

Аврелий открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но женщина его опередила.

— Я должна попросить тебя не стоять так близко к операционному столу, Аврелий, и твоего друга это тоже касается, — сказала она, указывая на Флавия, который, прибежав за носилками, вошел в амбулаторию без единого слова и теперь как завороженный смотрел на бесчувственное тело своего бывшего собутыльника. — К ранам можно прикасаться только чистейшими руками и инструментами, — властно добавила она, размешивая густой желтоватый крем. — Ты закончил? — спросила она затем у помощника и, получив утвердительный кивок, взяла деревянную лопаточку и принялась смазывать внутреннюю часть разорванной мышцы. — Что-то не так с этими ссадинами, — бормотала она, словно говоря сама с собой, — они слишком сухие и темные, и крови почти нет!

Она еще раз внимательно осмотрела края раны, а затем, закончив смазывать, закрыла ее несколькими быстрыми стежками.

Лишь после этого она занялась головой, где не очень большая гематома указывала на место удара тупым предметом.

— Теперь подождем, пока он очнется, — спокойно сказала она, снимая фартук.

— А ты тем временем объяснишь нам, что случилось, — приказал Аврелий Флавию. — И постарайся быть убедительным!

— Я шел к Оппии, когда мне показалось, что я разглядел вдалеке Рубеллия. Не думаю, что он меня видел: он шел, опустив голову, словно не хотел, чтобы его узнали. Я на миг остановился, чтобы присмотреться, потому что не был уверен, что это он. Ночь была темная, а я находился на другой стороне площади. В этот момент на него набросилась какая-то тень, что-то черное, неясное. Я видел, как они борются, и попытался добежать до них. Рубеллий, знаешь ли, не очень силен в рукопашной.

— И ты, великодушный, бросился его спасать! — с сарказмом прокомментировал Аврелий.

— Он упал, пока я бежал к ним, — продолжал Флавий, не обращая внимания на намек на его общеизвестную трусость. — Когда нападавший меня увидел, он пустился наутек. Тогда я поднял Рубеллия на руки и отнес к Оппии, а потом побежал искать Демофонта, который живет неподалеку, но не застал его дома. Тем временем я послал к тебе Эхиона, ведь ты просил тебя известить…

Аврелий взвешивал рассказ, пытаясь понять, насколько он правдоподобен. Он ни на грош не верил в храброе вмешательство Флавия, но был готов допустить, что юнец все же удосужился его предупредить, вероятно, встревоженный его подозрениями насчет болезни отца.

В общем и целом, его версия событий, с некоторыми поправками, могла даже оказаться правдой.

Разве он сам не боялся, что Элеазар найдет Рубеллия раньше него?

— Ты узнал человека, который на него напал?

— Нет, но, когда он убегал, я заметил, что у него очень длинные волосы или что-то на голове, вроде покрывала. Не обычный капюшон и не шляпа.

«Еврейский головной убор», — подумал патриций.

Развеваясь от ветра при беге, он мог показаться распущенными волосами.

Как только Рубеллий очнется, он подтвердит обвинение, и Элеазару уже не будет спасения.

Иудеев, покушавшихся на жизнь римского гражданина, ждал крест.

Так вот плод его колебаний. Не в силах решить, защищать ли того, кто пострадал от несправедливости, или юношу, что невольно ее причинил, Аврелий упустил ситуацию из-под контроля и погубил их обоих.

Но для Рубеллия еще была надежда.

В этот миг с ложа, на котором лежал юноша, донесся тихий звук.

«Просыпается!» — взволнованно подумал патриций, подходя ближе.

Глаза юноши были все еще закрыты. Мнесарета приподняла ему веко, обнажив белоснежное яблоко, где сузившийся зрачок был едва виден у самых слипшихся ресниц.

Однако дыхание раненого не показалось ему ровным. Что-то было не так. Это было очевидно даже для его неискушенного слуха, и, когда он поднял взгляд, обеспокоенное выражение лица Мнесареты подтвердило его сомнения.

Рубеллию вовсе не становилось лучше. С его посиневших губ срывался неразборчивый хрип.

— Что происходит? — взволнованно спросил патриций у женщины-лекаря, которая, не отвечая, суетилась вокруг раненого, пытаясь нащупать его сердце.

Прижав ухо к груди юноши и закрыв глаза в напряженной попытке сосредоточиться, Мнесарета казалась гипсовой маской.

Затем она резко выпрямилась, стараясь совладать с волнением, и принялась массировать грудь Рубеллия, чередуя медленные движения с сильными ритмичными нажатиями.

Хрип становился все громче по мере того, как юноша терял силы.

— Держите его! Апеллий, сюда, скорее! — крикнула женщина-лекарь двум мужчинам, ошеломленно смотревшим на происходящее.

Рубеллий судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.

Аврелий крепко схватил его за плечи, не обращая внимания на повязку, пока помощник пытался уложить его на операционный стол.

Флавий ошарашенно смотрел на них, не в силах пошевелить и пальцем.

Мнесарета подбежала за фиалом и разломила его под ноздрями уже обессилевшего пациента.

Тщетно. С последним всхлипом, зловещим, как сам голос смерти, Рубеллий безвольно обмяк на ложе.

Женщина-лекарь тяжело вздохнула и закрыла глаза.

Апеллий приподнял веко раненого над уже невидимым зрачком, затем с состраданием опустил его.

— Он умер? — спросил Аврелий, уже зная ответ.

Женщина молча кивнула.

— Но как это возможно? Ты же сказала, что рана несерьезная! — Сенатор с трудом сдерживал гнев.

Мнесарета — чудо-хирург, великая целительница.

Она молчала, в очередной раз потерпев поражение в вечной борьбе лекаря со смертью.

Такова судьба тех, кто посвящает себя исцелению себе подобных: с самого начала знать, что можно выиграть много битв, но в конце всегда победит великий враг.

— Скажи что-нибудь, объясни! — в отчаянии и с ноткой обвинения в голосе крикнул патриций.

Женщина перевела дух, пытаясь побороть дрожь.

— Рана была довольно поверхностной, я не ошиблась. И я хорошо ее обработала. Удар по голове тоже не был опасен.

— Так в чем же дело?

— Есть только одно объяснение. Еще раньше, когда я зашивала рану, я заметила нечто странное: подозрительную сухость по краям, необычный цвет. Я думаю, его ударили оружием, смоченным в яде.

Яд! Аврелий почувствовал, как леденеет кровь.

Неужели Элеазар дошел до такого? Гордый еврей, несгибаемый в своей честности, нанес бы удар столь коварным оружием? Он мог представить, как тот обнажает сику, чтобы хладнокровно прикончить человека, соблазнившего его невесту, но не то, как он опускает лезвие в смертоносную жидкость.

— Другого объяснения нет: так мало крови, суженные зрачки, посиневшие губы, предсмертная судорога. Поверь мне, Рубеллий умер от яда!

Флавий ошеломленно сделал несколько шагов вперед.

Он посмотрел на труп, потом на Аврелия. Он казался потрясенным. Неверящим.

Убивал ли он на самом деле собственного отца? И видел ли он нападавшего или сам нанес смертельный удар? Да, Флавия легко было представить убивающим столь подло.

Аврелий наблюдал за хулиганом: тот, казалось, был в панике.

Внезапно он начал пятиться, пока, дойдя до двери, не выскочил сломя голову на улицу.

Аврелий подошел к Мнесарете, которая так и сидела, поникнув и обхватив голову руками.

— Спасибо, — прошептал он ей. — Спасибо, что попыталась.

Подавленный, Аврелий вернулся в свой домус.

Он чувствовал себя смертельно уставшим и отчаянно бесполезным.

Сон после такого насыщенного событиями вечера не спешил приносить утешение, и уже бледный свет в квадрате неба, видневшемся из перистиля, возвещал о близком рассвете.

Но, очевидно, ночь для него еще не закончилась.

Едва он услышал первое щебетание воробьев в саду, как в тишине ему почудилось, что кто-то тихо стучит в дверь.

Он быстро поднялся с ложа, на котором лежал, не раздеваясь, и прислушался.

И снова услышал стук в дверь — настойчивый, но все же недостаточно громкий, чтобы потревожить сон Фабеллия.

Осторожно, но без страха, он пересек атрий, освещенный высоким канделябром, и приоткрыл ворота.

На пороге, закутанный в еврейскую шаль, с прямой спиной и мрачным взглядом, стоял Элеазар.

Его рука, прижатая к груди, судорожно сжимала боевую сику.

Первым порывом Аврелия при виде меча было резко отпрянуть: отравленное оружие, должно быть, еще не остыло от крови Рубеллия.

Но что-то в нем — гордость или гнев — остановило его. Наследие поколений героических воинов, что без колебаний встречали вражеские гладии, взяло верх над элементарным здравым смыслом, и римский сенатор неподвижно встретил иудея, который, с развевающейся вокруг головы шалью, казался Ангелом Смерти из его варварских мифов.

Еврей поднял сику.

Затем медленным, продуманным движением засунул ее за пояс.

Аврелий указал ему на вестибюль и, не оборачиваясь, пошел вперед в темноту, осознавая, что малейшее колебание может стоить ему жизни.

Дойдя до кабинета, он зажег две потолочные лампы и спокойно сел.

Трепетный свет озарил каменное лицо Эпикура, что с колоннады взирал на стол из черного дерева. Расписные глаза статуи на миг, казалось, вспыхнули призрачным блеском.

Без единого слова иудей снова извлек оружие и положил его на стол, пододвинув к Аврелию.

— Я прошу у тебя убежища, — сказал он без малейшей нотки мольбы в голосе.

— После того как убил любовника своей женщины? — с сарказмом парировал патриций.

— Нет, у меня нет никакого желания тебя прятать, иудей. Если бы ты использовал только это, — сказал он, указывая на изогнутый клинок, — я бы сразу все понял. Но яд недостоин настоящего мужчины, каким ты себя считаешь.

— Римлянин, выслушай меня, прежде чем судить! Я ударил его, это правда. Я выслеживал его несколько дней, чтобы убить. Он обесчестил мою невесту и разрушил мою жизнь. Я знал, что он рано или поздно придет, и наконец нашел его. Он был один. Я обнажил сику и набросился на него.

— Вонзив ее ему в тело, — заключил патриций.

— Да, я ранил его. Я хотел драться, но этот трус и пальцем не пошевелил. У него был лишь ножичек, годный для резки хлеба, и тот он тут же выронил. Я крикнул ему в лицо, что убью его, а он рухнул на колени с распростертыми руками, как баба.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты ждал его ночь за ночью, чтобы, найдя, оставить в живых? — скептически спросил Аврелий.

— Вдалеке я увидел приближающегося человека. Я подумал: сейчас я его прикончу. Но он стоял на коленях и взывал к Дине.

— Тогда ты предпочел бросить его, еще живого, уверенный, что яд довершит дело!

— Я убиваю мечом, а не ядом!

— А я думаю, что ты все спланировал. Убежден, что ты давно знал о связи твоей невесты с Рубеллием. Ты заставил ее сделать аборт, потому что она носила во чреве нечистый плод гоя! А потом отравил этот клинок, чтобы уж наверняка!

Еврей слушал, не опуская глаз.

— И знаешь почему? — продолжал Аврелий. — Потому что Рубеллий был не просто прелюбодеем, увлекшим у тебя Дину, нет. В твоих глазах Рубеллий был Римом. Римом с его легионами, его продажными прокураторами, что морят голодом твой народ, с солдатами, что топчут священную землю Израиля, оскверняют Храм и превращают его в вертеп идолопоклонства, с властями, что распинают твоих братьев и насилуют твоих сестер.

Рука Элеазара сжалась, словно ища рукоять меча.

— Для тебя Рубеллий был этим и многим другим. Он был Калигулой, что устанавливает свою статую в Святая Святых, Тиберием, что ссылает евреев на болота Сардинии, Клавдием, что сажает на трон Иудеи царя-марионетку, в чьих жилах течет идумейская кровь.

— Думай что хочешь, римлянин! Прийти к тебе было проявлением слабости, и я об этом жалею. Радуйся, магистрат, судьба тебе благоволит. Римский гражданин убит, и перед тобой еврей, готовый отправиться на крест.

Двое мужчин смотрели друг на друга, как хищники перед броском.

— Я в твоих руках, сенатор Рима. Я отдал тебе свой меч. Он должен был служить свободе моего народа, а не смывать позор блудницы! Зови префекта Города, он меня ищет. Какая разница, что Рубеллия убил не я? Кому интересно, чтобы заплатил настоящий убийца? Казнить еврея куда удобнее!

«Фанатик, — думал Аврелий. — Они все фанатики. Они добились права совершать свои обряды, их освободили от присяги на божественность императора, мы дали им дом, работу, защиту. Чего они еще хотят?»

— Я приставил сику к его сердцу. Но он не защищался. Он звал Дину, он хотел умереть, как она.

— Весьма любезно с твоей стороны попытаться исполнить его желание! — с иронией бросил Аврелий.

— Я ненавидел его и ненавижу до сих пор. Как ненавижу и тебя, римлянин.

«Какой учтивый способ просить у меня убежища», — размышлял патриций.

— Почему же ты его не прикончил?

— Потому что я кое-что понял.

Аврелий ждал с недоверчивой усмешкой.

— Он, этот мальчишка… Он был даже не мужчиной, а просто испуганным юнцом, — с трудом продолжил Элеазар. — Он любил ее больше, чем я, — заключил он, словно избавляясь от тяжкой ноши, которую слишком долго носил в себе.

Аврелий изумился. Высокомерный, безумный, но человек! Значит, и у него в сердце было что-то, кроме мести и свободы Израиля! Он с недоумением изучал его: во взгляде гордого израильтянина не было ни просьбы о понимании, ни мольбы о жалости. Напротив.

«Я не ослышался?» — спросил себя патриций.

— Ты любил своего Бога гораздо больше, чем ее, — констатировал он.

— Как и подобает, — согласился еврей.

Аврелий посмотрел на коптящую лампу под носом у Эпикура. «Приходит сюда, оскорбляет меня, — думал он, — не скрывает, что хотел бы видеть меня мертвым, чистосердечно заявляет, что, если спасется, возьмется за оружие против Рима. С какой стати я должен его защищать?»

— Кастор, проснись!

Грек, совершенно нагой, громко храпел среди белоснежных простыней. В перепутанной ткани виднелся клочок светлых волос.

«Поликсена не теряет формы», — подумал Аврелий.

— Ну, вставай, лежебока! А ты уходи, — приказал он девушке. — У меня здесь гость, которого нужно разместить.

Кастор сел с сонным стоном, пока Поликсена, вздыхая, выходила из комнаты.

— Гостья? Вместо блондинки? Что ж, должен сказать, я не против. Эта девица становится слишком прилипчивой. Как она, хорошенькая?

— Это крепкий мужик в самом расцвете сил, ловкий на руку и с очень чутким сном. Он орудует мечом, как Ортензий своими вертелами. Не советую оказывать ему галантные знаки внимания.

— Мужчина? Я должен делить свою спальню с волосатым амбалом? — возмутился Кастор.

— Но вы, греки, сделали из этого целую философию! — пошутил Аврелий, знавший о твердокаменной гетеросексуальности вольноотпущенника.

— Именно поэтому я и покинул родину! — запротестовал Кастор. — По какой еще причине, скажи на милость, я бы согласился жить среди вас, варваров? Надеюсь, он хотя бы в кости играет, — вздохнул он, решив содрать хоть немного деньжат с незваного гостя.

— Ничуть: не играет, не пьет, не…

— Да кто этот скучнейший образец добродетели?

— Элеазар, жених Дины.

— Ты имеешь в виду того самого Элеазара, что только что зарезал Рубеллия отравленной сикой? — возмущенно закричал Кастор. — Я и глаз не сомкну с таким соседом по комнате, буду бояться, что он в темноте проткнет меня стилусом, смоченным в скорпионьей крови.

— Если это случится, я произнесу над тобой самую прекрасную погребальную речь, какую когда-либо слышал этот город! — ухмыльнулся хозяин. — И учти: никто не должен знать, что он здесь!

— Отлично. Если меня не прирежут, то я готов к пыткам. Он же в розыске! Меня арестуют за укрывательство убийцы!

Кастор был поистине вне себя.

И когда на пороге появился иудей, он плотно свернулся калачиком в самом дальнем углу кровати, притворяясь спящим, лишь бы не приветствовать его.

И, из соображений предосторожности, сжимал под подушкой нож для резки бумаги с чрезвычайно острым концом.

В скромном таблинии дома на окраине было жарко.

Аврелий сидел рядом с Децимом с подобающим случаю видом.

Снова привело его на улицу виноторговцев не только тягостное обязательство выразить соболезнования семье Рубеллия, но и желание подтвердить еще одну, ошеломляющую новость, которую сумела раздобыть пронырливая Помпония, запустив своих шпионов в самые потаенные уголки Палатинского холма.

Децим, однако, визиту был не особенно рад.

— Когда похороны? — осведомился Аврелий, который позаботился о том, чтобы тело бедного Рубеллия было возвращено родителям для последнего прощания.

— Евреям не устраивают публичных почестей, — угрюмо заявил старик.

— Но, Децим, это твой сын!

— Он сделал обрезание, он сделал свой выбор. Он больше не был римлянином и не может покоиться в гробнице моих предков.

— Децим, твоего мальчика убили. Как ты можешь так говорить?

— Ты хуже Фаннии, Аврелий! Она тоже целый день хнычет! Рубеллий отвернулся от нас, чтобы бегать за этой потаскухой. Он так любил своих евреев, что обратился в их веру. Пусть они теперь и хоронят его. Потому что римских похорон у него не будет.

Аврелия охватил гнев. Вот из-за таких людей Рим и был ненавистен покоренным народам.

Из-за таких непримиримых и косных Децимов провинции бунтовали и отказывались платить дань.

Рим был целым миром, со всеми его нациями, а этот болван не мог этого понять! Он сдержал едкую фразу, что уже вертелась на языке, и совладал с собой.

Нужно было выяснить кое-что важное.

— Я точно знаю, Децим, что около месяца назад, до смерти девушки, Рубеллий просил аудиенции на Палатинском холме.

— Неужели? Кто знает, может, он хотел обратить Клавдия! Впрочем, тот и так прекрасно ладит с евреями, Ирод ведь его друг.

— Аудиенция была запрошена у Мессалины.

— Наверное, хотел представить ей свою красотку. Шлюхи друг друга поймут! — прошипел Децим. — А теперь, Аврелий, если позволишь, у меня дела. Можешь не выражать мне соболезнований. Тот, кто умер, не был моим сыном, он был просто евреем!

«Тупой болван, — подумал юноша, — дешевый ксенофоб!» И что ему теперь делать с телом Рубеллия?

На пороге заплаканная Фанния излила свое горе.

— Ничего не поделаешь, он не хочет ни хоронить его, ни сжигать! Говорит, что он чужой, враг!

— Я позабочусь об этом, Фанния. Его проводят в последний путь с достоинством, — пообещал Аврелий, подумав о человеке доброй воли и с добрым сердцем, который в порту Остии будет бодрствовать у тела юноши, читая над ним погребальный Каддиш.

На обратном пути его захлестнула горечь.

Принципы, принципы. Когда же люди вместо принципов начнут наконец руководствоваться здравым смыслом?

Когда он вернулся домой, настроение у него было отвратительное, и сцена, что его ожидала, не сулила улучшения.

Заплаканная Поликсена билась в припадке ревности, а Кастор любовно ее утешал.

— Эта гречанка — большая шлюха, чем я! — кричала девушка, обрушиваясь на Мнесарету. — Говорю тебе, я видела ее в кабаке! Со всеми ее замашками! — и снова в слезы.

— Убери эту женщину с глаз моих! — крикнул Аврелий.

— Конечно, конечно, господин, — с явным неодобрением согласился вольноотпущенник, уводя девушку. — Но ты должен ее понять, бедняжку.

— Я ее купил, не так ли? Я забрал ее из лупанария. Чего она еще хочет? Я не обязан с ней спать! Я здесь хозяин.

— Конечно, господин, но…

— Я хотел бы, чтобы вы все раз и навсегда поняли: хозяин здесь я, а вы — рабы! Я не обязан делать то, что вам удобно!

— Конечно, господин, ты наш повелитель. Но именно поэтому у тебя есть обязательства перед нами. Мы зависим от тебя, любое твое желание — приказ, но…

— И ты тоже вон отсюда! — в отчаянии закричал Аврелий. — А впрочем, нет. У меня есть идея. Ты сказал, что любое мое желание — приказ? Отлично. У меня есть желание. Подойди-ка сюда.

Кастор видел, как сгущаются тучи.

Вот что бывает с теми, кто радеет за общее благо.

Защищая других, платишь сам.

«Если бы я молчал…» — думал он.

— У меня есть для тебя поручение.

— Не сейчас, господин. Я не смогу исполнить его с должным усердием. Я плохо спал этой ночью, с наемным убийцей в постели и…

— Тебе ведь нравится одеваться элегантно, Кастор?

— Скромно скажу, вкус у меня есть, господин!

— Я кое-что для тебя приготовил!

Все еще не ведая о злосчастной миссии, что уготовил ему хозяин, Кастор позволил нарядить себя, с гордостью созерцая результат в зеркале.

— Мне идет! — наконец с удовлетворением прокомментировал он, и лишь тогда, увидев его в полном облачении, Аврелий объяснил, в чем именно заключается его задача.

Неповторимые слова и жесты, которыми отреагировал вольноотпущенник, были таковы, что повергли в шок не только благочестивого Париса, но и Поликсену, которая полагала, что в борделе изучила все возможные непристойности.

Аврелий не обратил на это внимания. Ему предстояло исполнить еще один, тягостный долг.

Когда римлянин вошел в его комнату, старик снимал филактерии.

Медленным жестом он закончил разматывать ленты с руки и пальцев, благоговейно поцеловал их и убрал, аккуратно сложив, в шкатулку.

Патриций подождал, пока друг закончит обряд, прежде чем заговорить.

— Я его нашел, Мордехай.

Еврей не шелохнулся.

Никакой реакции, ни единого вопросительного взгляда на лице, изрезанном глубокими морщинами.

— Я знаю имя отца ребенка, — уточнил патриций, словно тот не понял.

— Я не хочу его знать, — спокойно ответил старик.

Затем он подошел и своей морщинистой рукой похлопал друга по плечу.

— «Мне отмщение, Я воздам», — говорит Господь Бог Саваоф. В Торе написано, что Вечный обрек Каина на скитания по миру и наложил на его чело знак, чтобы все знали о его преступлении. Но Он также повелел, чтобы тот, кто поднимет руку на братоубийцу, был наказан в семьдесят раз по семь более самого Каина. Так что не говори мне имени этого человека, ибо я не подниму на него руки.

Аврелий растерянно на него посмотрел.

— Проблематичный у вас бог, Мордехай!

— Знаю, за это мы его и любим, — с гордостью ответил тот. — Я скоро уезжаю, друг мой. Благословляю тебя за все, что ты пытался сделать, и если я не ненавижу этот город, то лишь потому, что ты — его часть. Но я не могу больше оставаться. Дина мертва, и я впервые чувствую себя чужаком в Риме. Я прожил слишком долго и не оставил потомства. Теперь я устал. Мое единственное желание — умереть в Эрец-Исраэль, на земле моих отцов.

— Мордехай, твою дочь убили! — на одном дыхании выпалил Аврелий.

Он боялся, что если промедлит еще, то не найдет в себе смелости ничего ему объяснить.

— Я и этого не хочу знать! — крикнул старик, резким жестом отстраняя его.

— Мордехай! — воскликнул патриций, хватая друга за худые руки и заставляя его посмотреть на себя. — Она умерла не от аборта, ее убили, потому что она видела то, чего не должна была видеть. Отец ребенка тоже мертв!

— Убили… И отец ребенка тоже… — Старик казался потерянным, словно давящая тяжесть горя лишала его ясности ума. — Дина была прелюбодейкой, она отдалась идолопоклоннику, — пробормотал он, словно говоря сам с собой.

— Нет. Он не был язычником, он был евреем. Обрезанным евреем!

— Это правда? — с подозрением спросил Мордехай.

— Даю тебе слово римского сенатора! — парировал Аврелий. — Они бы поженились перед раввином Остии, как только расторгли бы договор с Элеазаром. Он сам сможет тебе это подтвердить.

— Еврей! — повторил Мордехай, и в его глазах зажегся бледный огонек надежды. — Ее убили. Она не предала свой народ, не продалась язычнику, не погубила жизнь, которую даровал ей Всевышний. Она все еще была одной из нас!

Морщинистое лицо, казалось, разгладилось, и отблеск, появившийся мгновение назад в потухшем взгляде, на миг превратился во вспышку радости.

Старик, дрожа, воздел руки к небу.

— Хвала Вечному, что вывел нас из рабства египетского! — с благодарностью воскликнул он, пока Аврелий молча удалялся, закрывая за собой дверь.