Девятый день до октябрьских Календ

Демофонт выбрал тогу, чтобы предстать перед сенатором Стацием: он счел уместным подчеркнуть свое достоинство римского гражданина, недавно обретенное вместе с другими столичными лекарями-чужеземцами.

Аврелий же принял его в домашней одежде, словно какого-нибудь раба.

Стоя в кабинете патриция, грек обливался холодным потом.

Когда он увидел, что плату за его роскошную квартиру удвоили под угрозой немедленного выселения, он заключил, что что-то пошло не так. А ведь он не забывал регулярно передавать Минуциону солидное подношение, чтобы тот держал аренду на низком уровне, отыгрываясь затем на жильцах верхних этажей.

Лишь в тот миг, когда грозный сенатор соизволил поднять на него глаза, Демофонт начал понимать: он помнил это суровое, изможденное лицо, эти пронзительные глаза. В прошлый раз, когда он их видел, они были смиренно опущены.

И он велел грубо вышвырнуть его вон, приняв за нищего! Хороша же мания у римских магистратов — разгуливать в переодетом виде, чтобы сбивать с толку порядочных людей.

Глаза, что сейчас смотрели на него, не имели ничего общего со смирением, напротив, в них сквозила отнюдь не сулившая ничего хорошего властность.

— Итак, Демофонт, что насчет того договора?

— Благородный сенатор, ты просишь половину моих доходов.

— Если у тебя ни гроша, почему ты не выбрал дом для простолюдинов? — передразнивая, ответил Аврелий.

— Минуцион меня уверял…

— Мой управляющий, как ты, должно быть, знаешь, сменился. Теперь это Проб, тот самый, которому ты отказал в лекарстве для больного ребенка.

— Но, благородный сенатор…

— Никаких «но». Вот новый договор. Если нравится — подписывай, если нет — убирайся. Рим полон борделей, и поблизости от них тебе будет нетрудно устроить славную амбулаторию для шлюх!

— Сенатор, я…

— Я позвал тебя не для того, чтобы говорить о квартирах. Расскажи-ка мне о своей коллеге из Пергама, той, что практикует в твоих краях. Ты ее знаешь? Приходилось иметь с ней дело?

— Слышал о такой… — уклончиво пробормотал Демофонт.

— Только слышал? Странно, говорят, она твоя самая грозная конкурентка. Поговаривают, она увела у тебя не одного клиента!

— Тьфу! Да она знахарка, колдунья для черни! Если бы я боялся всех целительниц и ведьм в округе… Пара припарок да дюжина магических формул — вот и все ее лечение. Я — и бояться ее конкуренции? Ты, должно быть, шутишь! Конечно, она добросовестнее других повитух, я это признаю. Я и сам иногда посылал к ней больных… у меня нет времени заниматься всеми! Так что, когда ко мне приходит какая-нибудь бабенка с пустяковой проблемой, я предпочитаю направить ее к ней, в том числе и чтобы не наживаться на бедных людях. Та девица, конечно, не может претендовать на мои расценки: пара ассов, пара кур — и она довольна.

— Стало быть, Мнесарета — это знахарка, колдунья для простолюдинок.

— Да, и неплохая повитуха, в общем-то, но не более того.

— А что ты скажешь о хирургических операциях, которыми она так знаменита?

— Легенды, басни черни! Уж я-то знаю этих целительниц! Сначала запугают пациента, убедив его в крайней тяжести недуга, потом вмешиваются с парой-тройкой таблеток, и, когда хворь проходит, распускают слух о чуде. Да неужели ты думаешь, что, будь она так хороша, она бы сидела в этой вонючей дыре, леча рабов и поденщиков?

— Понимаю, Демофонт. Ты зарабатываешь гораздо больше, значит, ты и гораздо лучше. И я рад, что ты делаешь деньги, потому что отныне значительную их часть ты будешь отдавать мне. Но есть и другое. Мне нужны сведения об одной твоей клиентке, девушке, что приходила к тебе несколько недель назад, чтобы сделать аборт.

— Знаешь, сколько их приходит!

— Но ты берешь только тех, кто может заплатить, разумеется. Я говорю о еврейке, лет шестнадцати. Ее, вероятно, сопровождал один из постоянных посетителей дома Оппии.

— А, теперь припоминаю… — воскликнул Демофонт, готовый на все, чтобы угодить патрицию. — Да, да, я дал ей лекарства, но потом больше ее не видел.

— Какие лекарства?

— Кажется, я прописал ей алоэ. Или, может быть, брионию.

— Как выглядел ее спутник?

— Так, мне кажется… — Демофонт вглядывался в бесстрастное лицо магистрата в надежде уловить хоть тень одобрения. — Кажется, он был блондином.

— А, ну да, блондин, и звали его Юний, верно?

— Юний, да… думаю. Она была брюнеткой, в этом я уверен!

— Все иудейки — брюнетки! Жаль, что от тебя никакого проку. Я мог бы принять это во внимание при составлении договора!

— Но я их правда помню, благородный Аврелий! Я их прекрасно помню!

— А помощника, некоего Апеллия, знаешь?

— Впервые слышу! — поспешил заверить лекарь.

— Достаточно, Демофонт. Отныне по поводу аренды обращайся к Пробу и будь очень внимателен: один день просрочки — и окажешься на улице!

— Но, благородный Стаций, славнейший сенатор…

— Вон! И, кстати, тогу носят на другом плече, на тот случай, если тебе еще представится возможность щегольнуть своим новым гражданством!

Пока Парис силой выталкивал этого скользкого типа, Аврелий вздохнул: еще одно разочарование. Этот лицемер нагородил бы любую чушь, лишь бы ему снизили плату! Было очевидно, что описание двух молодых людей не совпадает, а значит, Демофонт либо никогда их не видел, либо намеренно солгал, потому что прекрасно их знал.

В обоих случаях все оставалось по-прежнему.

А Рубеллий тем временем был неуловим.

И эта история с Остией…

Вероятно, в этот самый миг юноша уже плыл в Сицилию или Иберию, или еще в какую-нибудь неведомую страну.

Остия.

Новый порт.

Евреи.

В уме сенатора медленно зарождалась мысль.

Догадка, быть может, и глупая, но ее стоило проверить.