Двенадцатый день до октябрьских Календ

— Она необыкновенна, обворожительна, не похожа ни на кого! — говорил Аврелий.

— Ну, не преувеличивай, — прервал его Сервилий. — И среди римлянок бывали выдающиеся женщины. Фульвия, к примеру, вела легионы на помощь Марку Антонию, а Ливия Августа правила империей почти сорок лет! А что сказать о вдове Германика? Она в одиночку противостояла Тиберию.

— Я не спорю. В политике римские женщины всегда были исключительны, — согласился Аврелий. — Но все они были чьими-то дочерьми, женами или любовницами. А эта женщина независима, она сама по себе.

Кастор метался вокруг полукруглого стола, как зверь в клетке: хвалебные речи хозяина в адрес Мнесареты делали для него невыносимым даже превосходное фалернское, которое он, впрочем, продолжал осушать.

— Конечно, с тем, что творится во дворце, поневоле захочется…

Аврелий вытаращил глаза: подобная фраза в устах светской до мозга костей матроны была, по меньшей мере, поразительна.

— Что же такого серьезного происходит на Палатине?

— Теперь все в ее руках и в руках Палланта. Кое-кто даже утверждает, что они в сговоре и…

«Она», разумеется, была императрицей, прекрасной, юной Валерией Мессалиной Августой, излюбленной мишенью всех римских сплетен.

Выданная насильно замуж в пятнадцать лет за пожилого Клавдия, она уже родила ему двоих детей и сумела полностью завоевать его доверие, до такой степени, что хранила вместо него печать, которой подписывались императорские указы.

К тому же старый принцепс, на словах выказывая большое почтение сенаторам, на деле оставил все управление государством в руках молодой жены и ее верных вольноотпущенников — Палланта, Нарцисса и Побилия, которые уже возвысились до ранга полномочных министров.

— Паллант только что получил в дар поместье на Эсквилине, достойное восточного монарха. И подумать только, у него еще щека горит от пощечины при отпущении на волю! — фыркнул Сервилий.

Это была правда: еще семь лет назад всесильный министр был рабом.

— В наши дни карьеру делают быстро! — улыбнулся Аврелий. — Но я вижу, ты, Помпония, не перестала сомневаться в нашей Августе! Все еще говорят о ее ночных встречах с юными любовниками?

— Над Мессалиной опустилась плотнейшая завеса тайны, — с сожалением сообщила ему Помпония. — Даже я, со всеми моими шпионами среди рабов и служанок, больше ничего не могу узнать!

Аврелий расхохотался: он понимал, что нехватка сплетен для этой матроны была настоящей драмой.

— Расскажи лучше о своем расследовании, Аврелий, — вмешался Сервилий, пытаясь отвлечь жену от ее одержимости похождениями императрицы.

— Я говорил с Децимом, и мне это совсем не понравилось. Но теперь я уверен, что у парня все было серьезно! — ответил патриций и пересказал ему их беседу.

— Кстати, дражайший, я обошла всех лекарей, — пропищала Помпония, снова вступая в разговор. — Но, к сожалению, все отрицают, что имели дело с Диной. Зато я узнала кучу всего, что непременно возьму на заметку!

Аврелий сильно сомневался, что матрона уже не первой молодости нуждается в советах по предотвращению нежелательной беременности, но поостерегся облечь свои мысли в слова.

— Большинство из них, — продолжала тем временем безупречная дама, — прибегают к операции, только если не помогли припарки и зелья. Эти лекари!

— Лекари, тьфу! — фыркнул Сервилий. — Последний, кому удалось меня осмотреть два года назад, прописал мне холодные ванны!

— Но именно так знаменитый Муза исцелил Августа от его упадка сил! — запротестовала Помпония.

— Вот почему у него вечно был насморк! — ядовито парировал ее муж.

— Должен признать, однако, что постоянные простуды избавили божественного Августа от немалых хлопот, — рассмеялся Аврелий. — Например, в битве при Акции, когда против него стояли Антоний и Клеопатра, если бы достопочтенный основатель империи не был простужен, ему пришлось бы сражаться лично, вместо того чтобы посылать вперед своих полководцев. Возможно, его бы убили — вояка из него был так себе, — и у нас сегодня не было бы ни Pax Romana, ни всего мира у наших ног, ни всех тех даней, что позволяют нам так комфортно жить. Так что, как видишь, лекари играют в истории важную роль.

— Да замолчите вы, я еще не дошла до самого главного. — И, сделав свою обычную эффектную паузу, Помпония продолжила: — Ваша Мнесарета не в почете у коллег из-за своих бросовых цен, но вот профессиональной репутации у нее хоть отбавляй! Похоже, она провела почти чудотворную операцию!

Пышногрудая матрона самодовольно огляделась, упиваясь тем, что наконец-то завладела вниманием обоих мужчин.

— Одна женщина, имени я назвать не могу, потому что это весьма известная особа, носила в себе мертвого ребенка и никак не могла его родить. Мнесарета проникла ей в матку скальпелем и раскромсала плод прямо в материнском чреве, а потом извлекла его по частям. Пациентка, уже обреченная на смерть, не только выжила, но и полностью исцелилась! Говорят, хирургов, способных на такую операцию, — единицы!

— По частям… — слабо пробормотал Сервилий, и ароматные куски гусиного паштета, которыми он наслаждался, превратились у него во рту в пепел.

— Восхитительно! — воскликнул Аврелий.

В этот миг вошел Кастор, мрачно возвещая о прибытии долгожданной гостьи.

Гречанка появилась в проеме двери во всем сиянии своей строгой элегантности. И в этот раз ее волосы украшала лишь повязка, что, проходя по лбу, поддерживала их на затылке.

Античный пеплос, фасона, которого в Риме давно не видели, ниспадал с ее прямых плеч мягкими складками, перехваченными под грудью поясом, точь-в-точь как лента, обвивавшая ее голову.

Она была само воплощение простоты и гармонии.

Аврелий, поднявшись, представил ее.

Сервилий был очарован с первого взгляда, в то время как его недоверчивая половина внимательно разглядывала вошедшую, словно пытаясь найти в ней какой-нибудь искусно скрытый изъян. Одного завистливого взгляда ей хватило, чтобы мысленно сравнить свой сложный парик из индийских волос с шелковистой гривой Мнесареты, которой не требовалось никаких ухищрений, чтобы притягивать ласкающую мужскую руку.

«Зато у нее морщины! — злорадно утешила она себя, — и, хоть и кажется девчонкой, ей, должно быть, уже за сорок!»

Пышная дама, сама давно и довольно бесславно перешагнувшая этот роковой возраст, не могла простить другим женщинам умения сохранять свежесть с годами.

Поэтому с враждебным чувством она осыпала гостью витиеватыми комплиментами и изысканной лестью.

— Моя подруга, — тем временем объяснял Аврелий Мнесарете, — помогает мне в расследовании дела, о котором я тебе говорил, и узнала от разных лекарей великое множество рецептов для прерывания беременности. Мне бы хотелось услышать твое мнение: я убежден, это поможет нам найти виновника смерти Дины.

Гречанка выслушала многословные объяснения Помпонии с олимпийским снисхождением.

«Какая же она несносная, — размышляла тем временем матрона, — и подумать только, мой Аврелий, кажется, от нее без ума!»

Ее муж же, напротив, взирая на изящную ученую даму, пересматривал свое отношение ко всему сословию лекарей и лишь ждал момента, когда его словоохотливая супруга умолкнет, чтобы выложить целый список недугов, внезапно его одолевших.

— Да, действительно, папоротник женский и керинийское вино могут быть довольно эффективны, — уточняла тем временем Мнесарета. — Это вино делают из растений, что растут в тесном симбиозе с чемерицей, чьи целебные свойства хорошо известны. Их советовала еще Аспасия из Милета, много веков назад.

— Какая Аспасия, любовница Перикла? — вмешался Сервилий, желая блеснуть эрудицией.

— Нет, ее тезка, — с улыбкой разочаровала его гречанка.

Добряк-всадник, залившись краской, больше не осмеливался и рта раскрыть и попытался утешиться угрем под соусом.

— Очевидно, девушка попала в руки одной из тех знахарок с репутацией ведьмы, что лечат болезни амулетами и магическими формулами. Беда в том, что иногда они берутся и за скальпель!

— А вы знаете, что Музоний Руф призывает женщин не делать абортов? — спросил Сервилий, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, цитируя философа, с которым и Аврелию доводилось встречаться.

— Да, стоики не одобряют прерывание беременности, но это кажется мне странным. Все знают, что плод становится человеком лишь в момент рождения! Разве не правда, что душа, жизненное дыхание, — это воздух, проникающий в легкие ребенка в миг отделения от материнского тела? — ответила ему Мнесарета.

— Но, Сервилий! Было бы сущим абсурдом считать зародыш полноценным человеческим существом! — возмущенно подхватила Помпония. — Такими темпами придется избегать даже предохранения от зачатия!

— Именно это и утверждают некоторые евреи, — уточнил Аврелий. — Подумать только, в их священных текстах рассказывается, как Бог покарал некоего Онана за то, что тот напрасно проливал семя!

— Неслыханно! — воскликнула матрона. — Впрочем, если посмотреть, что запрещают евреи… невероятно, как им нравится усложнять себе жизнь. Все эти нечистые яства, еженедельный отдых…

— Да перестаньте вы говорить о евреях! — вмешался Сервилий. — У нас в гостях дама из одного из прекраснейших городов мира! Расскажите нам лучше о Пергаме!

— Пергам! — вздохнула Мнесарета. — Как его описать? Алтарь Зевса и Афины, святилище Деметры, террасы гимнасия… и главное — храм Асклепия, вашего Эскулапа, бога медицины! Проспект, что ведет к нему, шириной в восемьдесят локтей, столько паломников стекается туда каждый день! Там, в святилище Гигиеи, покровительницы здоровья, верующие погружаются в священный сон и часто выходят из него исцеленными.

— Возможно ли это? — спросил скептик Аврелий, не способный верить в чудеса.

— Уверяю тебя, это правда, — серьезно подтвердила Мнесарета. — В том числе и потому, что многие страдальцы поражены не настоящим физическим недугом, а тем, что мы называем болезнями души. Есть, к примеру, люди, охваченные тревогой, что чувствуют спазмы под ложечкой, или боязливые дети, страдающие от необъяснимой лихорадки, есть даже паралитики, которым ходить мешает не немощь ног, а разум. Для всех них вера — великая целительница. Они приходят в святилище, молятся, верят, и некоторым, хоть и не всем, действительно становится лучше!

— Невероятно! — все еще не веря, прокомментировал Аврелий.

— Это не чудо, сенатор, по крайней мере, не в общепринятом смысле. Верующие обращаются к богам, полные надежды, и сами совершают свое исцеление, устраняя причины, вызвавшие появление самых странных симптомов.

— Но тогда, по той же причине, тот, кто убежден, что совершил деяние, за которое боги могут наказать его болезнью и смертью, может заболеть по-настояшему!

Аврелий думал о Дине, о тысячелетней иудейской традиции, где бог спускался с небес, чтобы лично карать грешников.

— Теоретически да, — задумчиво согласилась Мнесарета. — Мне и вправду доводилось видеть случаи, когда твердое убеждение в совершенном грехе заставляло пациента наказывать себя необъяснимыми болями.

— А настоящие больные, те, что поражены эпидемиями и инфекциями?

— Для тех есть мы, лекари. В Пергаме одна из лучших школ в мире, почти такая же знаменитая, как Музей в Александрии. И именно туда я хочу однажды отправиться, в Александрию, — призналась она.

Патриций слушал ее в недоумении. Женщина в александрийском Музее! Не то чтобы это было невозможно, такие случаи бывали… но это было трудно, ужасно трудно, особенно для упрямицы, которая упорно лечит рабов и нищебродов, вместо того чтобы обхаживать влиятельных особ.

Сделать карьеру она могла бы, лишь облегчая пустячные недомогания богатых матрон, а не заправляя скромной амбулаторией в захудалом квартале.

Аврелий снисходительно улыбнулся.

Музей был лишь мечтой. Удел Мнесареты — Город, а не Восток с его женоненавистническими предрассудками.

С небольшой помощью от влиятельного лица…

«У всего есть цена, — думал сенатор, — и он ее убедит».

Когда гости разошлись, он настоял, чтобы она осталась.

Он был богат, знатен, влиятелен, да и собой недурен. Чего еще могла желать эта своенравная гречанка?

Кастор со своего наблюдательного поста между колоннами перистиля видел, как женщина ловко уклоняется от ухаживаний своего гостеприимного хозяина.

— Ты не знаешь, кому нужен умелый греческий секретарь, Парис? — мрачно осведомился он у управляющего, который остановился рядом, чтобы тоже пошпионить.

Двое старых врагов, объединенные несчастьем, с сердцами, полными дурных предчувствий, наблюдали, как посрамленный хозяин провожает Мнесарету к двери, с трудом вырвав у нее обещание новой встречи.