И это был совершенно безумный день – утром Костя заехал за Женькой, чтобы потом вместе отправиться по местам, отмеченным проклятьем. По плану они должны были сначала заехать на тот самый двенадцатый километр Соловьевского шоссе, где случилась авария, а потом еще и заскочить к Женьке на могилу, как бы странно это ни звучало.

Костя впервые за долгое время побывал на заводе – ему выдали бейджик с надписью «стажер», потом он прошел через турникет, дружелюбно мигнувший зеленым, точно светофор, потом поднялся на третий этаж, где заседал Евгений Николаевич Балакирев, и только потом очутился в уютном директорском кабинете с евроремонтом – Женька там подписывал какие-то документы. Удивительно, но Костя не испытал ни намека на ностальгию, точно и не было этих десяти лет, проведенных в ныне почившем отделе стратегического менеджмента.

Наконец Евгений Николаевич разобрался с документами, что-то мяукнул по интеркому невидимой секретарше (Костя все время удивлялся, зачем в век «скайпа» и безлимитного интернета вообще нужен интерком, но на заводе трепетно чтили традиции), надел элегантное серое пальто и только после этих важных приготовлений собрался выходить. Уже на улице Костя задал вопрос, который мучил его с утра:

– Жень, а ты не боишься со мной на машине ехать?

– А что ты мне сделаешь-то? – резонно переспросил Женя. – Второй раз убьешь?

– А вдруг? – меланхолично произнес Костя, распахивая перед Женькой пассажирскую дверь.

Тот вспорхнул на сиденье с неожиданной для его комплекции грацией. Все-таки в Женьке начала проявляться эта его начальственность.

– Вдруг я серийный убийца? – предположил Костя, уже поворачивая ключ зажигания. – Многосерийный.

– Ну и хрен с ним, – добродушно отозвался Женька, утопая в удобном пассажирском сиденье.

По скользкому после вчерашнего дождя шоссе доехали до треклятого места, вышли – Костя обнаружил, что на обочине установлен деревянный крест с венком, а Женька равнодушно пожал плечами и объяснил, что его, как жертву автомобильной аварии, крайне раздражают подобные вещи; постояли немного на обочине, причем шоссе было пустым, как и в день аварии, потом снова сели в машину, чтобы поставить еще одну точку в этом скорбном мероприятии, и уже через полчаса были на третьем кладбище. Небо было темным и тяжелым, а воздух – плотным и наэлектризованным, как перед грозой, как будто и не октябрь месяц стоял на дворе, а, например, какой-нибудь август.

Костя остановил машину возле кладбищенских ворот и, пока парковался, вспомнил забавную историю, связанную с третьим кладбищем. Его открыли в начале девяностых, ранее же на этом месте была лыжная база, где спортивные воскресенцы могли отдохнуть в свое удовольствие, наслаждаясь морозцем и пушистым снегом. Ворота лыжной базы украшала веселая надпись «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», которую не убрали и после того, как на месте лыжной базы обосновалась юдоль скорби, и не убрали бы еще долго, если бы в 1994 году на это несоответствие не обратил внимание журналист газеты «Воскресенский рабочий».

На пятачке перед главным входом вовсю шла бойкая торговля искусственными цветами и венками. Костя подошел к одной из продавщиц, моложавой пенсионерке с волосами агрессивно-фиолетового цвета. Какое-то непозволительное буйство красок, будто и не кладбище тут, а ярмарка в праздничный день, ну право слово. Скорбь должна быть серой или черной, а вовсе не цвета аметиста.

– Купи мне цветочки, – попросил Женька, неожиданно возникший за спиной – Костя вообще рассчитывал, что он посидит в машине и на могилу не пойдет.

– Искусственные? – возмутился Костя, чье чувство прекрасного было немного оскорблено – он не переваривал всей этой кладбищенской пошлятины. – Давай я тебе живые куплю!

– Живые? Григорьев, у нас что, свидание? Нет, я хочу эти! Искусственные, как положено, – закапризничал солидный Евгений Николаевич, указывая на ведро кислотно-желтых пластмассовых хризантем. – Ну купи! Кость, ну купи!

Пенсионерка с фиолетовыми волосами как-то очень неодобрительно посмотрела на своих потенциальных покупателей – в глазах ее в равных долях читались недоумение и любопытство.

– Дайте четыре хризантемы, пожалуйста, – попросил Костя, протягивая пятисотрублевую купюру. – Сдачи не надо.

Пенсионерка резко сменила гнев на милость.

– Возьмите еще розовых, – на радостях предложила она, весьма довольная сделкой.

Тут Женька чуть было все не испортил, сказав что-то вроде: «Зачем мне розовые, я же не девчонка!» – но Костя вовремя утянул его за рукав, не дожидаясь, пока продавщица начнет задавать вопросы.

Миновали ворота, засеменили по центральной аллее. Снова симметрия оград и крестов, снова обескураживающая, неумолимая квадратность. Отчего-то молчали вороны, их не было – видимо, обед или заслуженный выходной. Костя возложил цветы на могилу – он уже почти привык к тому, что в Воскресенске-33 можно стоять на своей собственной могиле, но еще до сих пор с этим не смирился.

– Я хочу в последний раз попросить у тебя прощения, – сказал Костя, и слова его были адресованы юному Женьке с портрета.

– Он тебя прощает, – очень тихо произнес настоящий, тридцатилетний Женька, Женька в дорогом сером пальто, Женька, которому только что купили букет искусственных хризантем числом четыре.

– Он-то прощает, – ответил Костя, стоя с опущенной головой и невидящим взглядом вчитываясь в позолоченные буквы на памятнике.

Это был очень долгий миг, растянутый во времени, будто покрывало, – Костя очнулся, когда Женька начал дергать его за рукав.

– Поехали отсюда. Не могу больше тут стоять. Всегда ненавидел кладбища и покойников.