В тот дождливый вечер много-много лет назад природа словно сошла с ума или впала в депрессию. Именно в тот вечер – вот он, нулевой километр – Диана появилась на пороге квартиры Григорьевых, пьяная и напуганная. Все смешалось – Монтекки, Капулетти, – сюжеты переплелись корнями, создав чудовищную энтропию, и параллельные прямые (прости, Евклид) наконец-то пересеклись.

Сам Костя в тот вечер был с жуткого похмелья – отмечали окончание сессии, причем началось все еще в Екатеринбурге пару дней назад в одной компании, продолжилось в автобусе из Екатеринбурга в Воскресенск-33 уже в какой-то промежуточной компании попутчиков (из этой поездки Костя помнил только бутылку дагестанского коньяка и парня, который всю дорогу воодушевленно пел что-то вроде «На моей луне я всегда один, разведу костер, посижу в тени», а под конец чуть не расплакался, и Костя, мучимый дикими провалами в памяти, потому что коньяк, скорее всего, оказался паленый, так вот, Костя искренне надеялся, что этим парнем был не он сам) и закончилась в пивной на Маресьева (десять лет спустя там откроют первое в городе вегетарианское кафе, которое схлопнется через пару месяцев), поэтому, приползя домой рано утром, Костя закрылся в комнате, включил телевизор, чтобы под него поспать, и проснулся уже ближе к семи вечера – на СТС как раз показывали «Хорошие шутки», но Косте было не до смеха. Вот в этот момент и появилась Диана.

Костя так и не понял, почему он из спальни услышал, как кто-то звонит в дверь, а родители, которые сидели на кухне и ужинали, ничего не расслышали. Тем не менее именно Костя поплелся, убитый, со страшнейшей головной болью (в башке точно чугунный шарик перекатывался, от одного виска до другого и обратно), открывать дверь, и каково же было его удивление, когда на пороге он увидел Диану, мокрую, как мышь, с растрепанными волосами и в грязной джинсовой куртке – Диана уже успела где-то извозюкаться. Но примечательным в ней было даже не это – примечательным было то, что госпожа Диана Белогорская была вдрызг, в сосиску, просто по-гусарски, отчаянно пьяна. А в руке она держала ополовиненную бутылку дорогой текилы.

– Ой, – только и произнес Костя, приняв столь странное появление своей бывшей одноклассницы за похмельный бред.

Так, но если это похмелье, то почему сердце так екнуло? Екнуло и затрепетало в груди – разве ж от похмелья такое случается? За спиной послышалось суетливое шлепанье тапочек – это мама поспешила узнать, что происходит.

– Костя? – Диана словно удивилась, будто и не Костю она ждала увидеть, а кого-то другого, ее взгляд был стеклянным и пустым. – М-можно я зайду?

Костя, который боялся обернуться, услышал за спиной чей-то вздох, и скорее всего, это был батя, которого вовсе не привлекала перспектива увидеть пьяную Белогорскую в своей квартире. Он ее терпеть не мог.

– Тебе переодеться надо, – сказал Костя, пока Диана, шлепая мокрыми ногами – туфельки впору было выбрасывать, она оставила их в коридоре, – маршировала на кухню, упрямая и решительная.

Это была какая-то лихорадочная, очень напряженная решительность – решительность стрелы, которая сорвалась с тетивы и летит в цель.

– И горячий душ.

Но Диана, оставляя за собой мокрые следы, уже уселась за стол и водрузила бутылку напротив себя.

– Я у тебя переночую, хорошо?

В ее голосе почти не было эмоций, зато была сдержанность и отстраненность, и столь разительный контраст между ее спокойной интонацией и расхристанным внешним видом сбивал с толку. И еще эта бутылка текилы в сочетании с потекшей тушью, как будто она сбежала с празднования Дня мертвых.

– Да, конечно, – ответил Костя. – А что случилось-то?

– Меня из института отчислили, – сообщила Диана. – Отец сказал домой не возвращаться. Иначе он меня убьет. И я не сомневаюсь, что именно так он и сделает.

Она была пьяна как сто тысяч чертей, и при этом ее лицо хранило серьезное и даже скорбное выражение. Белогорская даже в анабиозе оставалась Белогорской.

– Срочно иди в душ и спать, – скомандовал Костя. – Завтра утром поговорим.

– Моя жизнь закончена, Кость, – ответила Диана. – Все. Кость, я умерла. Ты знаешь об этом? У-мер-ла.

– Диана! – Костя пододвинул стул и сел напротив.

– Мой самолет разбился, Кость. Ну… то есть. Я все.

В этот момент голос Дианы треснул, точно медная тарелка.

– Так, – Костя, которого начал чертовски пугать этот разговор, дотронулся до Дианиной руки. – Ты очень пьяна сейчас. Успокойся. Я отведу тебя в спальню, и…

В этот момент, очевидно, она заметила, что они на кухне не одни – где-то на заднем плане маячил Григорьев-старший, который, очевидно, сгорал от любопытства, тем самым нарушая все мыслимые и немыслимые нормы противопожарной безопасности.

– Ой, – сказала Диана чересчур громко. – Виктор… Виктор…

– Сергеевич, – донесся раздраженный батин голос.

Костя обернулся – отец и в самом деле был зол.

– Кость, – Дианино внимание, видимо, разрывалось, как будто она пыталась включить одновременно два канала на телевизоре и у нее не получалось, а еще голос ее звучал хрипло, точно она сорвала его на рок-концерте, – Кость, а ты знаешь, что это мой отец чуть не убил тогда твоего? Ну, знаешь, наверное… Виктор Сергеевич, ничего, что я это говорю?

– Ничего, – сквозь зубы процедил отец.

Белогорские против Григорьевых. Счет один – ноль в пользу Белогорских. Тут уж Костя замучился вертеть головой туда-сюда.

– Отведи ее спать, – приказал отец и вышел из кухни, прикрыв за собой дверь.

Костя понял, что Диану, скорее всего, придется тащить, а она будет упираться и лепетать что-то несвязное. Тем не менее он как-то донес ее до спальни, где она, как только приняла горизонтальное положение, тут же и уснула, прямо в одежде, прямо поверх одеяла. Ее волосы пахли сладким шампунем, но одежда провоняла чуть ли не болотной тиной и почему-то гарью, явно свежий маникюр был сколот, как будто она и в самом деле отбивалась от злоумышленников, – в общем, образ Белогорской в ту ночь был соткан из противоречий, но это была она: давно желанная, а теперь такая доступная, в грязных колготках, но все ж таки Диана. Это тоже сводило с ума.

Костя вернулся на кухню, там вовсю горел свет, и там сидел отец и сердито курил свой вонючий красный «Честер». В руках отец вертел крохотный беленький листочек, вблизи оказавшийся авиабилетом.

– Она из Челябинска прилетела, оказывается, – произнес отец. – Как она только добралась-то, это же далеко.

– Ну, судя по ее виду, она шла пешком, попутно отбиваясь от печенегов. Кстати, мне она только что сказала, что из Кольцово прилетела.

– Из преисподней она прилетела. Чтобы завтра утром ее не было, – отец поднялся со звуком скрипнувшего стула, подошел к окну и, открыв форточку, запустил холодного воздуха в душное помещение.

– Хорошо, – ответил Костя, и это короткое слово далось ему с большим трудом.

– Здесь ее быть не должно, – отец стоял вполоборота, освещаемый лучами фонарного света, точно актер на сцене.

– Завтра она проспится и уйдет, – пообещал Костя. – Но, если честно, не завтра. Завтра вряд ли – она, кажется, не только пьяная, она еще и дряни какой-то нажралась. Но…

Отец наконец-то повернулся к Косте лицом. Был он серьезен и сосредоточен, и Костя примерно знал, что ему сейчас скажут, – от этого легче не становилось.

– Не вздумай.

– Ты о чем?

– Не притворяйся. Я знаю, что ты в нее, – отец даже поморщился, когда произнес это «в нее», – со школы влюблен.

– И что?

– Послушай… – отец указательным пальцем потер лоб, будто это помогло ему сформулировать мысль, а Костя, мечтавший только о том, чтобы провалиться сквозь землю, надеялся, что это молчание продлится как можно дольше. – Эта семейка проклята, – произнес наконец-то отец.

– Стой! То, что сказала Диана сейчас, – это правда? Ты за это так ненавидишь ее отца? Девяностые уже закончилась, да и не виновата она, что у нее такие родители.

– От осинки не родятся апельсинки. И твоя Диана ничуть не лучше. Вот увидишь. Завтра утром она уйдет, хорошо? И больше ее ноги в нашей квартире не будет. Или ты хочешь, чтобы эта девушка испортила тебе жизнь?

– Не все так просто, – Костя напрягся. – Осинки, блин, и апельсинки. Ты в девяностые тоже убивал людей.

– И?

– Но я-то вроде апельсинка. Я пока еще никого не убил.

– Иди спать, – тоном футбольного комментатора, подводящего итог провального матча, произнес отец. – И завтра выпроваживай свою леди Диану.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Костя.

Но он, разумеется, не послушался.