Пировали вовсю. Огромный, размером с Красную площадь, стол был заставлен всевозможной снедью – тут была и красная икра в хрустальных вазочках, и черная икра, и семга, и форель, и салаты в аккуратных фарфоровых мисочках, и красное вино было налито в высокие фужеры, в которых свет голографически преломлялся, и белое, цвета жидкого солнца, вино было арестовано хрустальными бокалами, а посреди этой роскошной гастрономической композиции высилось гигантское блюдо с копченым поросенком, который при жизни был размером со взрослую свинью. И разумеется, посреди всего этого великолепия нашелся Женька, который сидел на высоком стуле, похожем на трон, и полотенце покрывало его грудь на манер слюнявчика, чтобы, не дай бог, брызги жира не уляпали дизайнерскую рубашку, и по обе стороны от Женьки сидели две красавицы, и декольте их платьев были глубоки, и бриллианты их ожерелий блестели в свете газовых рожков, как льдинки, и Костя понял, что не пройдет и получаса, как Женька займется с этими красавицами радостным сексом, и, возможно, к ним присоединятся еще красотки, и получится в итоге целая оргия, и Косте менее всего хотелось отвлекать Женьку от грядущего удовольствия, но он должен был сейчас с ним поговорить. Сейчас или никогда.

– Жень, подойди, пожалуйста, – заплетающимся языком произнес Костя.

Женька так и застыл с вилкой в руке и не донес заветный кусочек красной рыбки до рта.

– Мне с тобой поговорить нужно. Извини, что отвлекаю.

Женька опустил вилку с кусочком рыбы в тарелку и вылез из-за стола.

– Да что случилось-то? – встревожился он. – На тебе лица нету!

Блестящие красавицы – их было пять очаровательных девушек – как одна уставились на возмутителя спокойствия. Две из них были рыженькими, две – брюнетками, и лишь одна – ослепительной, загорелой, как Пэрис Хилтон, пепельной блондинкой. В другое время Костя бы засмущался при виде таких роскошных красоток, но сейчас ему было не до них. Рыженькая и одна из брюнеток о чем-то увлеченно перешептывались. Другая рыженькая, фигуристая девица в платье с обольстительным декольте – ее грудь украшало ожерелье то ли из бриллиантов, то ли из стразов Сваровски, – ела персик, временами слизывая с пальцев липкий сок, ноготки у нее были острыми и опасными. Блондинка сосредоточенно пила шампанское, держа бокал за тонкую ножку. Ее запястья были увешаны браслетами – не меньше трех золотых браслетов точно. Что это – Картье? Или ювелирный магазин на Карла Маркса, 33, самый дорогой в городе? Золото красиво смотрелось на загорелой коже.

Костя, поняв, что еще чуть-чуть, и он свалится замертво – ноги стали будто ватными, – пододвинул к себе высокий стул и залез на него, совершенно обессиленный. Сердце колотилось, точно зверек, пойманный в капкан, а лоб – Костя провел ладонью, чтобы убедиться в этом, – покрывала холодная испарина.

– Я вспомнил все о той аварии на Соловьевском шоссе, – произнес Костя. Ему стоило большого труда выдавить из себя эту фразу. Ничто и никогда в жизни не давалось ему с таким же трудом.

– Ба! – всплеснул руками Женька. – Это все Сара, да? Вот, блин, старая кошелка. Не надо было тебе ничего рассказывать!

– Жень, она все правильно сделала, – ответил Костя и поежился – его начало основательно лихорадить, по рукам прошлась мелкая гальваническая дрожь. Он придвинулся ближе и грузно рухнул локтями на стол, обхватив лицо ладонями. – Налей мне воды, пожалуйста.

Одна из красавиц, брюнетка – Костя видел это остаточным зрением, – налила из графина воды в граненый стакан и протянула Косте. Он выпил залпом стакан безвкусной теплой воды.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – сказал Костя, вытянув руку со стаканом, как будто собирался произнести тост.

Сам немного обалдел от нелепости этого жеста и попытался избавиться от граненого стакана. Ему на помощь пришла загорелая блондинка – она ловко выхватила стакан из его рук, чуть не поцарапав ноготком. Инцидент был исчерпан. Женька сделал большие глаза, но ничего не ответил.

Красавицы уставились на Костю – им определенно было очень интересно все, что здесь происходило. Пожалуй, самой соблазнительной из них была рыженькая в декольтированном платье. Ее груди так и колыхались, стесненные блестящим атласом.

– Я хочу попросить прощения за то, что произошло четвертого июня две тысячи седьмого года, – решительно произнес Костя. От его прежнего полупьяного косноязычия не осталось и следа. А Женька все молчал. – Я понимаю, что ничего и никогда не смогу изменить, – продолжал никем не перебиваемый Костя. – Но, Жень, теперь тебе и мне с этим жить. Точнее, мне одному. И всю оставшуюся жизнь я буду вечно слышать этот звук – звук, с которым разрушилась моя жизнь. Звук, с которым я так легко лишил жизни своего друга. Жень, я хочу попросить у тебя прощения, хотя знаю, как это нелепо звучит. Прости, что я тебя убил. Прости, что я убил тебя тем вечером.

И только сейчас причина Женькиного молчания стала понятной. Он сидел напротив Кости – слюнявчик дурацкий он снял, – а по щекам его катились слезы. Слезы капали, а Женька даже не пытался их вытереть. Он все сидел, тараща на Костю свои огромные глаза, а слезы все катились, точно капли дождя. Костя никогда не видел, как Женька плачет. Он видел его побитым, избитым, с окровавленным лицом, с подбитым глазом и расквашенной губой, но он ни разу не видел, как Женька плачет. И это было так чертовски странно.

– Ты чего? – дрогнувшим голосом спросил Костя, который решительно не знал, что делать.

Тут Женька одним рывком подскочил со своего места – красавицы в один голос ахнули – и оказался рядом с Костей.

«Он меня сейчас ударит?»

Но вместо этого Женька порывисто обнял Костю за плечи, и навалился на него всем телом, так что Косте стало трудно дышать, и сильно стиснул его в своих крепких, как арманьяк, объятиях. Наконец Женька отклеился от Кости и встал, опершись кулаком о стол.

– Со мной чего только не делали, ты же знаешь, – признался Женька. – Как меня только не калечили. Ты единственный из всех, кто попросил у меня прощения.

– Но я не просто тебя искалечил, я тебя убил!

– Я знаю, – дрогнувшим голосом произнес Женька – глаза его до сих пор были красными от слез. – Я знаю.

Одна из брюнеток достала откуда-то платочек и пару раз в него всхлипнула.

И эта мучительная сцена продолжалась бы бесконечно долго, но тут в поле зрения появился встревоженный фон Хоффман – стекла его очков сердито блестели, отражая неяркий свет газовых ламп.

– Господин Григорьев, – жеманно произнес фон Хоффман, – вас желает видеть его величество, и немедля.

– Я… – пролепетал Костя. – Боги, нет. Только не это.

Но фон Хоффман уже сделал командирский жест, приглашая следовать за ним, и ослушаться Костя не мог. Выпитое спиртное и усталость вкупе с перенесенным потрясением давали о себе знать. Костю бросало то в жар, то в холод – по всему телу гуляла мирозданческая слабость, из-за которой трудно было передвигать ноги, будто бы налитые свинцом. Наконец они оказались в огромной зале, где на круглых столиках стояли свечи в канделябрах, а стены были увешаны зеркалами, обрамленными вычурными рамами с завитушками, и эти зеркала множили яркий свет, отчего в огромной зале было катастрофически, до рези в глазах светло. Векслер стоял возле окна, задернутого пунцовой портьерой, невидящим взглядом смотрел куда-то вдаль и курил папиросу – Костя, хотя доподлинно не знал, готов был поклясться, что это «Герцеговина Флор». На заднем плане маячил Блаватский, он был повернут спиной к присутствующим и ругался с кем-то по мобильному телефону.

Наконец Векслер нехотя повернулся к Косте. Фон Хоффман так и остался стоять у него за спиной услужливой тенью.

– Утро доброе, господин Григорьев, – Векслер цедил слова, будто кофейную гущу, отчего они становились вязкими и топкими. – Рад вас видеть.

Костя, который к тому моменту еле стоял на ногах, до того он ослаб, произвел вымученный кивок – на то, чтобы произнести хотя бы слово, его не хватило. А еще всегда, всегда в компании Векслера он чувствовал себя жалкой букашкой, которую раздавить легче, чем помиловать. Впрочем, его величество и не собирался никого миловать. Костя готов был провалиться сквозь землю из-за своего крайне неопрятного вида (он смотрелся в зеркало за спиной Векслера): мятая рубашка, галстук, съехавший набок, уже несвежий пиджак. Он не видел себя вблизи, но готов был поспорить, что лицо его было столь же мятым и несвежим, сколь и одежда.

– Позвольте задать вам вопрос, – Векслер прищурился, его глаза в ослепительном свете свечей горели холодным адским пламенем, – и, пожалуйста, ответьте на него честно. Да, я люблю честность.

– Я отвечу на любой ваш вопрос, – ответил Костя, не надеясь на то, что когда-нибудь эта пытка закончится.

– Понравилось ли вам данное мероприятие? – спросил Векслер, выделив интонацией это «понравилось». – По шкале от нуля баллов до десяти.

Повисла напряженная пауза.

– Десять баллов, – поразмыслив, выдавил из себя Костя.

– Все ли вам понравилось? Еда, напитки, обслуживание?

– Все, ваше величество.

Векслер расслабленно полуприкрыл глаза.

– Остались у вас какие-либо вопросы ко мне? Время терпит, вы можете задать мне один вопрос. Да, пожалуй, одним ограничимся.

– Арлекино, – Костя кое-как отлепил язык от нёба.

– Что Арлекино? – Векслер вскинул брови.

– Что в этой компании делает Арлекино? Понимаю, здесь убийцы, самоубийцы, прелюбодеи – но Арлекино? Он же не убийца и не извращенец. В чем он провинился?

– А вы его видели? – Векслер мечтательно прищурился. – Арлекино прекрасен. Просто убийственно прекрасен. Его внешний вид – это преступление! Мой ответ удовлетворил вас?

– Вполне, ваше величество, – Костя смиренно склонил голову.

– Правильно ли я понимаю, на вечеринке не было ни одного момента, который вас смутил или как-то вывел из душевного равновесия?

Костя вздрогнул – несмотря на свое полуобморочное состояние, он понимал: все, что происходит сейчас в этом кабинете, является проверкой. Почему и зачем Векслер это делает – неясно, возможно, из вредности, возможно, у них, у темных сил, так принято. Костя держался изо всех сил, чтобы не показать, насколько он расклеился. Отчего-то он решил, что Роберт Эдмундович не должен догадаться, что история с разбитой «Тойотой» полностью разрушила мир. Все это было на уровне интуиции, но отчего-то очень хотелось сохранить лицо перед самим дьяволом, или как там его.

– Правильно.

– Вы свободны. Фон Хоффман, проводите юношу.

И снова Костю ждала мучительная экспедиция по извилистым темным коридорам. Фон Хоффман привел его в ту же комнату, где пировал Женька в окружении хмельных красавиц.

– Вернули? – встрепенулся Женька, который в этот момент вытирал подбородок салфеткой. – Векслер вроде тобой очень доволен.

– Мне нужно на воздух, – ответил ему Костя, который и впрямь начал задыхаться.

– Ну пойдем на балкон, покурим. Сигареты есть?

– Сиг… – Костя привычным жестом полез в карман пиджака. – А… Вроде есть.

Вышли на балкон продышаться – Костя готов был поклясться, что прежде, разумеется, никакого балкона тут не было, но в этом дьявольском помещении двери, комнаты и коридоры возникали из ниоткуда, так почему же из ниоткуда не возникнуть было балкону? Костя облокотился о перила и поежился – зря он выбежал прямо в пиджаке, а не дошел до гардероба за пальто: зябко было и сыро. Женька, впрочем, будто бы не чувствовал никакого холода.

– Раз уж мы здесь, – произнес Женька, щелкая зажигалкой. – Расскажи мне, что произошло дальше. После того, как ты разбил машину. Мне интересно.

– Ты… – Косте внезапно отключили связную речь. – Я очень смутно помню. Будто все это и не со мной было.

Вкратце он рассказал обо всем, что случилось позже: про эвакуацию, сломанные ребра и последующее забвение. Костя закашлялся, поняв, что докурил сигарету почти до фильтра, отчего она стала невыносимо горькой.

– Ах, Векслер, Векслер, бог из машины!.. Ай да сукин сын – интересно, у меня язык не отсохнет из-за того, что я его так называю. Причем ведь это даже не шутка – он и в самом деле бог из машины. Он и в самом деле актер погорелого театра. Рингтеатр, мать его. Читал я про этот Рингтеатр.

– Кость! – одернул его Женька, схватив за лацкан. – Ты мне другое лучше скажи. Я столько лет не могу найти ответа на этот вопрос. Ты ведь просто не справился с управлением, да? Ты разбил машину, потому что не справился с управлением? Ты въехал в отбойник и…

– Нет, – тихо, одними губами ответил Костя.

Холодно было так, что зубы стучали, выбивая неслыханный ритм. Женька отпустил терзаемый лацкан и округлил глаза.

– Жень, я водитель от бога. Водить машину – едва ли не единственное, что я умею делать хорошо. Я не мог не справиться с управлением на ровной дороге. Нет, Жень, я это сделал специально.

Господин Векслер стоял на террасе, опираясь на перила балюстрады, и задумчиво смотрел на город, раскинувшийся внизу. Фон Хоффман знал, что в такие минуты его не следует трогать, лучше оставить в покое, наедине с вечностью, но сегодняшняя ночь была особой. Чуть поодаль подпирал стену, уткнувшись в телефон, Блаватский, но фон Хоффмана он не интересовал; еще дальше, почти на границе меж явью и сном, порхал неуловимый, как и все по-настоящему прекрасное, Арлекино. Еще не утих праздничный звон бокалов, еще болели глаза от бесконечно ярких свечей, умноженных магическим пространством зеркал, еще были видны на небе звезды, острые, как иголки, но в воздухе, простывшем и пустом, уже сообщалось, что рассвет близок, и пускай этот рассвет не принесет миру ничего хорошего, новый день настанет. Глубокая ночь, совсем уже холодно, но фон Хоффман, в прошлом заправский вор и мошенник, большую часть своей жизни провел в тюрьме, и его не пугал холод, – впрочем, прежнюю свою жизнь он помнил смутно.

Обер-церемониймейстер фон Хоффман, любивший порядок, роскошь и блеск, ценивший устои, но не избегавший новых веяний, – это он придумал отказаться от оркестра («Накладно, мой господин, чересчур накладно…») и нанять диджея, несмотря на увещевания Блаватского, который обещал застрелиться, если – цитата – «не прекратится эта ужасная электрическая музыка», впрочем, Блаватский, известный фигляр, свое обещание не сдержал, да и музыка не прекратилась.

– О чем задумались, Der Teufel?

Господин Векслер, которого выдернули из глубокой пучины размышлений, еле заметно вздрогнул. Он накинул черное пальто, и его полы колыхались, волнуемые настырным ветром.

– Я задумался о том, что я им больше не нужен. В этом крохотном городе и без меня достаточно зла. Достаточно открыть криминальную хронику, дабы погрузиться в упоительный и отвратительный мир междоусобиц, инцеста и распрей, мир, где отцы насилуют своих дочерей, жены убивают своих мужей, а иные, одурманенные зельем, совершают преступления куда более изощренные. Ты скажешь, Иоганн, что человеческая история, как на китах, зиждется на деньгах, любви, коварстве, неудачах и лишь изредка – на удивительных событиях, и будешь прав. Но скажи мне, куда делись красота и изящество, с которыми совершались великие убийства и великие злодеяния? Куда исчезла аква-тофана, почему ни один ушлый ювелир не умерщвляет своего незадачливого конкурента, подсыпав ему в пищу толченый алмаз, почему сильные мира сего не начинают утро с приема противоядия или минимальной доли яда, как это делалось в прошлом, дабы предотвратить смерть от отравления, а все больше склоняются к чаю или кофе, и да, признаюсь честно, мой дорогой Иоганн, даже я давно уже предпочитаю скучную и сытую жизнь и не ношу на поясе кинжал, чтобы где-нибудь в переулке подкараулить несчастного, зарезать да и смотреть, как плавится в предсмертных корчах бедолага, ибо современные маньяки справляются с этим лучше, не в пример лучше, а что касается кофе, ох, что касается кофе, то и я, признаюсь честно, стал так до него охоч, что, не поверишь, если буду выбирать между ночью с хорошенькой ведьмочкой или чашкой крепкого свежесваренного эспрессо, то… Ах, Иоганн, уже почти светает.

– Der Teufel, – молвил фон Хоффман, завороженный непривычно долгой тирадой своего господина, – меня убили, зарезав ножом, не романтичным кинжалом из, например, дамасской стали, а обычным кухонным ножом, который моя, как я считал, возлюбленная стащила из кухни своих хозяев, и это, верите или нет, было совсем не красиво. Я просто лежал на земле, истекая кровью, изо всех ран на моем теле сочилась кровь, из моего рта сочилась кровь, и вся моя накрахмаленная, прежде белоснежная сорочка была в крови. Когда я это увидел, то чуть было не умер второй раз!

– А меня в пьяной драке убили, – напомнил о себе Блаватский, обладавший великолепным чувством момента. – В Петрограде. И главное, все так кричали, боялись, большевики идут, большевики идут… а убили меня свои. Пойдемте уже внутрь, здесь холодно, аж зубы стучат.

– Что ж, господа, – Векслер готов был последовать за пустомелей Блаватским, но он привык, что последнее слово всегда остается за ним, – красоты мы здесь не увидим. А тот бледный юноша, что, изнывая от внутреннего холода, трясся в моем кабинете, пытаясь тем не менее сохранить хорошую мину при плохой игре, боюсь, тот юноша многому сможет меня научить. И что-то мне подсказывает, что мы не раз его увидим здесь. О, он достойный продолжатель своего рода, достойный. Думал я поначалу, будто бы нет в нем силы ума и силы характера, будто бы не хватает стойкости и отваги, будто бы нет в нем столь любимого мною безрассудства, безрассудства, которого так много в нашем Блаватском… Иоганн, да не смотри на меня так… хоть отбавляй. Однако же я ошибался. Этот юноша – наш, очень скоро он это осознает.