Все началось с телефонного звонка. Костя даже зубы не успел почистить – так и поперся, держа во рту щетку, искать телефон, новенький «Сони-Эрикссон», который куда-то запропастился. Ах вот ты где, маленький засранец, – на кухне. Телефон лежал на столешнице и надрывался, как плачущий младенец.

– Чтоб тебя, – ругнулся Костя, роняя щетку с повисшей белой сопелькой зубной пасты на чистую столешницу.

А звонил отец, записанный в телефоне как «Батя № 1». Не то чтобы у Кости было два бати – просто под именем «Батя № 2» значился рабочий «мегафоновский» номер, он практически не использовался. В ответ на удивленное «ты чего?» отец попросил срочно зайти.

– Вопрос жизни и смерти, – веско добавил он.

Отчего-то Костя сразу догадался, что речь пойдет о машине. Какое-то шестое, а то и седьмое чувство подсказало. Что-то плохое должно было случиться, что-то плохое уже случилось. Говоря литературным языком, Аннушка уже разлила масло, но никто еще не знал, куда именно. Костя наспех оделся и поперся в родительскую квартиру на Столетова. Минут за десять Костя дошел до кирпичной девятиэтажки. Отец был настолько встревожен вопросом жизни и смерти, что встречал Костю у подъезда. Заспанный, хмурый, сразу видно – нацепил джинсы и белую футболку, надел очки, да так и вышел, еще и пакет с мусором прихватил, наверное. Они, эти пакеты, живописной горкой были разбросаны возле подъездной двери, из некоторых торчали коричневые и зеленые горлышки пивных бутылок.

«Точно, что-то случилось с машиной!»

Машина, ох уж эта чертова машина, батина последняя любовь, осенний поцелуй после жаркого лета, ярко-желтая «Тойота-Целика», маленькая, юркая, грациозная, как дельфин с другой планеты, глазастая, как олененок Бэмби, шустрая, как ветер. Отец купил ее просто так, без повода, просто потому что захотелось, однако же повод был, и повод веский, настолько веский, что герру Фрейду бы понравилось и, возможно, он посвятил бы одну из глав своей несуществующей книги пожилому, но весьма моложавому человеку из загадочной России, который, понимая, что никогда не сможет вернуть ушедшую молодость, однако же всеми силами за нее цепляясь, как цепляется утопающий за последнюю соломинку, покупает себе спортивную машинку, достойную юного пижона, но никак не убеленного сединами предпринимателя средней руки, мужа и отца, владельца прибыльного бизнеса… А вот на этом моменте Зигмунд Фрейд бы заскучал, начал зевать, снял пенсне и передумал бы посвящать этой истории отдельную главу своей несуществующей книги.

Костя с грустью осознавал, что, если бы в его судьбе появилась женщина, которая полюбила бы его так же сильно, как батя любит желтую «Тойоту-Целику» седьмого поколения, его жизнь бы определенно удалась. Это была страсть, достойная пера Шекспира.

– Кость, тут такое дело, – сказал отец и закурил.

Он вообще редко курил. Редко – в смысле, почти никогда. Раз в полгода. Значит, и вправду случилась трагедия. В этот момент открылась подъездная дверь и наружу выскочила ватага ребят лет двенадцати, все шумные, расхристанные и смешливые, в грязных кроссовках и одинаковых серых майках. «Здрасьте, дядь Вить!» – крикнул кто-то из них, а все остальные одобрительно прогудели. Не переставая ржать, они дружной ватагой направились в сторону продуктового магазина.

– «Анаконду» угнали, – упавшим голосом сообщил отец, жадно затягиваясь сигаретой.

«Анакондой» он ласково называл свою любимую «Тойоту».

– Ой, черт! – Костя почувствовал, как сердце упало. – Как это случилось? Когда?

– Когда – сегодня утром. Она была припаркована у подъезда, на своем обычном месте. Вот оттуда ее и увезли.

Костя огляделся. Знакомая до боли обстановка – крошечный двор, где раньше не было детской площадки, а были только убийственные качели, на которых все качались солнышком и с которых все время кто-то падал и разбивал голову. Возле подъездов припаркованы машины, в основном иномарки. Возле первого подъезда – палатка «Овощи-фрукты», она стояла тут с сотворения мира. И… ах да, Костя, не зевай – отец встревожен не на шутку, не отвлекайся, слушай его.

– А как же сигнализация? Сигнализация не сработала? Не верю! Я не верю, что машину могли вот так просто увезти у тебя из-под носа! И что ты планируешь делать? Заявление написал?

Отец – с чего бы это? – немного засмущался. Он дошел до ближайшей урны, безжалостно расплющил окурок, прежде чем выбросить, и только потом вернулся к Косте, который с нескрываемым удивлением наблюдал за его нехитрыми манипуляциями. Мусорные мешки немного пованивали, видимо из-за жары.

– Я пока никуда не обращался, – сообщил отец.

Видно было, что эта фраза далась ему с большим трудом. Костя попытался представить, какую внутреннюю драму сейчас переживает человек, лишившийся предмета своего обожания.

– Мне нужно, чтобы ты мне помог.

– Разумеется, – Костя растерянно развел руками, – но что я могу сделать?

– Забери у Женьки «Анаконду», – сказал отец и полез в карман за новой сигаретой.

Он долго возился с неподатливой «крикетовской» зажигалкой (Костя хотел было предложить свою, но вовремя вспомнил, что он, по легенде, не курит), потом затянулся, и казалось, все эти действия происходили без его участия, настолько отстраненным он выглядел.

– У Женьки? А он-то здесь при чем?

– А он у меня ключи спер, – признался отец.

Он стоял на порожках, одна нога выше, другая ниже, носком ботинка пинал отвалившийся кусок бетона и при этом сосредоточенно раскачивался.

О Господи, вздохнул Костя. Вот только Женькиного присутствия в этой истории и не хватало.

– Он в армии окончательно башку потерял, – вынес свой вердикт батя. – Иначе я не могу это объяснить.

– Как он украл у тебя ключи? – Костя активировал режим «следователь».

– Да я с утра в магазин пошел и его там встретил. А он так мне обрадовался, ну как родному, веришь? Да и я отчего-то расчувствовался, сам не знаю, что на меня нашло. Женька меня аж приобнял в избытке чувств. Потом я вернулся домой и обнаружил, что из кармана ключи пропали. И я побежал во двор спасать машину, потому что до меня доперло, что сейчас произошло. Но не успел – машины уже не было. И главное, возле подъезда бабки сидели и видели, как незнакомый утырок садится в «Тойоту», и хоть бы хны. Могли бы и кипеж поднять.

– Это был утырок с ключами, заметь, – напомнил Костя. – Они же не знали, что он их украл.

– Не важно уже, – вздохнул отец. – Кость, позвони этому мелкому говнюку, скажи, чтобы он вернул «Анаконду», иначе я за себя не отвечаю. Я ж его из-под земли достану и все ноги его переломаю. Пусть возвращает по-хорошему.

– Так давай я тебе Женькин номер дам, сам с ним поговоришь?

– На хрен! – возмутился отец. – Я же и говорю, что за себя не отвечаю. Лучше ты этим займись, а то я его же прибью к ядрене фене. Кость, пожалуйста!

Последняя фраза была чем-то средним между приказом и мольбой, и в ней слышалось неподдельное отчаяние.

– Хорошо, я прямо сейчас позвоню Женьке.

Тогда он еще не знал, что реальность несется на него на полной скорости, как поезд, и совсем немного времени осталось, и очень скоро этот громкий пахнущий мазутом состав появится в поле зрения, и если продолжать метафору, то он, Костя, одновременно будет и машинистом поезда, из своей кабины наблюдающим за катастрофой, и тем самым несчастным, умирающим под колесами, – так в Костином сознании отложились последующие события.

И запахло мазутом, в самом деле запахло мазутом. Не мазутом, конечно, а бензином – так пахло в Женькином гараже. Посреди гаража имперским крейсером стояла ярко-желтая «Анаконда», кругом валялись засаленные тряпки и пустые пластиковые бутылки, полторашки, их еще называют «сиськами», а к дальней стене был стыдливо прислонен мотоцикл-инвалид без одного колеса – в общем, гараж как гараж, ничего особенного. Да, Костя таки позвонил Женьке, дозвонился, правда, не с первого раза, но потом все же дозвонился, и они договорились встретиться в восемь вечера, и вот ровно в восемь Костя уже был в гараже, вдыхал запах бензина, затхлости и отчего-то картошки. Ах вот она, виновница запаха, картошка-то – в дальнем углу прямо рядом с мотоциклом были навалены грязные мешки, точно на овощебазе.

– Верни машину, пожалуйста, – Костя решил сразу перейти к делу.

Женька с грязной тряпкой в руке – причем эта тряпка нужна была скорее для гаражного антуража, поскольку он ничего не делал, – уселся прямо на капот и устремил на Костю недоуменный взгляд своих круглых совиных глаз.

Женька был в гараже не один – ему составлял компанию какой-то тощий блондин, стриженный ежиком; на нем была засаленная майка армейской расцветки и линялые джинсы. Словом, обычный оборванец.

– Здрасьте, – развязно кивнул он вошедшему Косте, но поспешил смыться, когда Женька на него многозначительно зыркнул.

Видимо, у них был какой-то разговор перед этим и ежистый блондин знал, что сейчас придут забирать машину. Кажется, он учился на год младше, в классе «Б». Лицо какое-то смутно знакомое. Впрочем, не важно.

– Батек тебя прислал? – поинтересовался Женька, когда его друг ушел.

– Он попросил забрать машину.

– А сам? Он же догадался, что я стащил эти гребаные ключи.

– Он побоялся, что прибьет тебя раньше, чем эвакуирует «Анаконду». Да, у нее есть имя, – пояснил Костя, видя ехидную Женькину ухмылку.

– И душа?

– И душа. Ну, по крайней мере, для бати.

– Да верну я, – нехотя сказал Женька и зашвырнул тряпку в дальний угол.

Тряпка приземлилась аккурат на мешки с картошкой.

– Ты зачем ее увез-то вообще? Я не стал отцу говорить, чтобы его инфаркт не хватил, но водитель из тебя как из меня балерина. Жень, ну серьезно? Она же механика, она же спорткар вообще-то!

Костя осекся, когда понял, что говорит об «Анаконде» как о живом человеке. Это было по меньшей мере странно. Батино влияние.

– Ну какая тебе механика, а? – Костя продолжал отчитывать Женьку, который никак не желал приобретать виноватый вид, и более того, смотрел он дерзко, будто ни капельки не раскаивался в том, что увез чужую машину.

Смотрел он так, будто это была его ласточка, его «Анаконда», и это у него насильно увезли недешевую машину, которую он полюбил всем сердцем, и вот теперь он требовал возмездия на правах жертвы, – вот такой у него был вид.

– Нормально я вожу, – буркнул Женька, насупившись, и сделался похожим на рассерженного бурундучка.

– Все, я тебя понял. Слезай с капота, чудило. Я поехал возвращать машину.

– Один кружочек, – тихо произнес Женька.

Он так смешно скрестил руки на груди, даже надул губы – ни дать ни взять обиженный ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

– Какой, на хрен, кружочек! Слезай давай!

– Давай так – я сяду за руль, мы доедем до конца Карла Маркса, съедем на шоссе и прокатимся пару километров по трассе. Давай?

Эта машина определенно что-то делала с людьми. Вот и в Женькином голосе слышалась неподдельная мольба.

– Я тебя за руль не пущу.

– Ну пожалуйста!

– Шутишь? Ты же толком не умеешь водить! Жень, ну перестань, серьезно!

– Я еще раз говорю: я вожу нормально. Пусти меня за руль.

– Нет. Тем более на шоссе.

Женька слез с капота и отошел к стене. Прислонился к стене, все так же скрестив руки.

– Я могу тебя покатать на «Анаконде», если сам буду за рулем. Хоть по Карла Маркса, хоть по шоссе. Идет?

– Нет. Знаешь, как это звучит? «Ты можешь посмотреть, как я трахаю свою девушку».

– Ты не охренел ли?

– Давай так, – произнес Женька, и в голосе его зазвучала решительность, умноженная на невероятную, почти демоническую одержимость. – «Камень, ножницы, бумага». Кто выиграет, тот и сядет за руль.

– Ты дурак?

– «Камень, ножницы, бумага»!

– Жень, остынь! Я не разрешу тебе вести «Анаконду»!

– «Анаконду», блин. «Камень, ножницы, бумага». Заебал.

– Нет! – Костина решимость начала потихоньку таять.

Боже, как же здесь отвратительно пахло! И сейчас этот странный гаражный коктейль из запаха бензина, подвального запаха прелой картошки и запаха железа только усилился, будто кто-то распылил баллончик с этой смесью, чтобы Костя ни на секунду не забывал, что он в гараже. А как тут забыть-то? Костя понял, что готов на все, лишь бы увезти ласточку из этого протухшего места.

– Жень, поехали.

– «Камень, ножницы, бумага», – упрямо повторил Женька.

– Хорошо. Как скажешь.

Сыграли. Женька выбрал камень, Костя – бумагу. Бумага завернула камень. Костя выиграл.

– Поехали!

– Нет, – Женьку, кажется, было не сломить.

Он был словно крохотный отряд партизан – гордый, умирающий, но не потерявший боевого духа. Сыграли еще раз, и опять выиграл Костя.

– Это нечестно! – воскликнул Женька, чуть не плача. – Давай последний раз, ну? Три-четыре! Ножницы!

– Камень, – флегматично ответил Костя, которому вся эта нелепая игра начала надоедать. – Поехали, все. Хватит паясничать. Ключи давай.

Женька неохотно полез в карман за ключами и так же неохотно (он чуть ли не глаза закатывал, вот как ему не хотелось с ними расставаться) вручил Косте ключи от «Анаконды».

– Поехали за город, раз уж у тебя так зудит, – великодушно предложил Костя.

И он с легкостью впрыгнул на переднее сиденье, несмотря на непривычную низкую посадку – все-таки он чаще ездил на внедорожниках, а не спорткарах, – пристегнулся, повернул ключ зажигания. Женька в это время, шумно фырча, устраивался на пассажирском сиденье.

– Блин, механика, – ругнулся Костя, привыкший исключительно к «автоматам».

Нет, он учился ездить на новенькой жигулевской «семерке» с механической коробкой передач, но это было так давно и с тех пор так много воды утекло. А еще эту «семерку» (задний привод же!) заносило на поворотах, и жутко неудобно было ездить по гололедице, и у нее был такой неподатливый руль – чтобы его поворачивать, приходилось применять недюжинную для подростка силу. Но все это было очень-очень давно.

Костя выехал из гаража, остановился, высадил Женьку, чтобы тот закрыл гараж, и поймал себя на нехорошей мысли, что вот сейчас, вот сию же секунду, он бы с удовольствием уехал, оставив Женьку возле гаража, и вернул бы «Анаконду» отцу, и вся эта дурацкая история с угнанной машиной забылась бы, как страшный сон. И да, он и вправду хотел уехать. Он уже потянулся, чтобы закрыть пассажирскую дверь, но тут подбежал Женька, очевидно, почуявший неладное. Он грузно уселся на пассажирское сиденье.

– Жень, – спросил Костя, выруливая из-за гаражей, – ты мне скажи, зачем ты это сделал? Ну вот на хрена, правда? – Костя говорил спокойно, хотя внутри у него все клокотало от злости. – На хрена ты спер ключи, увез машину? Чего ты этим добивался? И да, ты же почти не умеешь водить!

– Ну до гаража я как-то доехал, – понуро ответил Женька. – Хотя, блин, завелся не с первого раза.

– Ой, не ври. Тебе этот тощий хрен помогал, да?

– Нет, – упрямо повторил Женька. – До гаража я доехал сам. Славян обещал меня покатать по городу. Он хорошо на механике ездит. Славян в автосервисе работает, знаешь, который на Фадеева.

Костя, проехав ухабистыми (бедная подвеска!) дворами, выехал на центральную улицу – ту самую Карла Маркса.

– У тебя ведь даже прав нет, – напомнил Костя.

– Конечно, – неожиданно быстро согласился Женька. – Я же нищий, у меня не может быть прав! Только обязанности.

– Жень, не передергивай.

– Я не передергиваю. Кость, ты ведь ни хера не понимаешь про мою жизнь. И никто не понимает. Ты родился с золотой ложкой в жопе. Серьезно. А я… Блин, у меня же такого никогда не будет. Вообще никогда! – Женька повысил голос.

Женька на некоторое время замолчал и отвернулся к окну. За окном в это время проплывало лоскутное одеяло из убогих пятиэтажек, к которым цветастой аппликацией были пришиты магазинные вывески.

– Конечно, не будет, если пиздить чужие машины, – после некоторой паузы оживился Костя. – Тебя отец не учил, что брать чужие вещи нехорошо?

– У меня отец отсидел за воровство, – сказал Женька.

Женька нажал кнопку на двери, и стекло упруго поехало вниз. Он запрокинул голову и зажмурился, подставив лицо воздушному потоку.

– У меня никогда не будет красивой машины, – сообщил Женька, не открывая глаз. – У меня никогда не будет красивой машины, красивой девушки, красивой жизни, в конце-то концов. Потому что я нищий, я неблагополучный. Понимаешь? Ты ведь никогда не знал, как я живу. Ты бы побрезговал приходить ко мне домой, да?

– Ты меня и не приглашал.

– Потому что мне было стремно. Мне вообще было стремно общаться с богатеньким. Блин, если бы мои ребята узнали, вот они бы мне всекли, е-мое. Е-мое! Вот эти пятнадцать минут, что я ехал от твоего дома до гаража, реально были лучшими в моей жизни. Прикинь?

Тем временем машина под чутким Костиным управлением выехала на съезд из города и спускалась по эстакаде на Соловьевское шоссе. Это был опасный участок пути, поэтому Костя внимательно следил за дорогой, не обращая внимания на разговорчивого пассажира. Наконец, «Тойота» заскользила по ровному и гладкому асфальту Соловьевского шоссе, полосы которого были разделены металлическим отбойником. Тут же полетели навстречу рекламные билборды с кричащими лозунгами, один громче другого. Эти билборды призывали людей покупать гравий и щебень, керамогранит и черепицу, а самый веселый сообщал, что в ближайший месяц действует беспрецедентная скидка на памятники из гранита. Это деловое предложение выглядело настолько убедительным, что наверняка сподвигло одного-другого воскресенца быстренько умереть в этом месяце, чтобы получить заветную скидку на памятник.

– Поехали до пит-стопа, – предложил Костя. – Он будет километров через десять. Пожрем хотя бы. И, Жень, пристегнись. Там по дороге пост ДПС.

– Да пошел ты, – неожиданно резко ответил Женька. – Не буду я пристегиваться.

– Или ты сейчас пристегнешься, или я высажу тебя из машины.

– Ой!

Прежде Костя никогда не видел его таким. Ну, он привык, что Балакирев, этот добродушный совенок с огромными глазами, безропотно сносящий побои, безобиден, как юродивый. Может, он просто давно его не видел? Или армия так изменила его бывшего одноклассника, что на самом деле, как и обещано, сделала из него мужчину? Только вот этот мужчина, саркастичный и язвительный, Костю очень раздражал.

– Григорьев, ты такой Григорьев! В этом весь ты, честное слово. Правильный до тошноты. Чистенький, блин, мальчик. Или ты боишься, а? Скажи честно, ты боишься? Ты боишься, что все пойдет не по правилам?

– Блядь, Жень, заткнись, – Костя старался на него не смотреть, но Женькино отражение, злое и недовольное, занимало все зеркало заднего вида. – Ты мне мешаешь. Не хочу из-за тебя куда-нибудь въебаться.

– Да срать ты хотел на меня. А знаешь, что я тебе скажу? Ты же сох по Белогорской, да?

– Балакирев! – Костя аж зубы стиснул и руль сжал так, что костяшки пальцев побелели. – Я тебя сейчас вышвырну из машины. Не смей говорить про Белогорскую. Не смей своим вонючим ртом говорить про Белогорскую!

Впрочем, взбеленившегося Женьку уже было не остановить.

– Да вся школа знала, что ты на нее дрочишь! – Женькин голос стал писклявым, как фальцет. – Вся школа. Но вот что я тебе скажу. Такая, как Белогорская, никогда бы тебя не полюбила. Слышишь? Никогда! Она никогда тебя не полюбит!

На краткий миг Костя почувствовал, как от злости потемнело в глазах – точно телевизор выключили. Мгновение спустя изображение вернулось, снова серая лента ненавистного Соловьевского шоссе, крохотная трещина на лобовом стекле (батя убьет, когда увидит) и прилипшая мертвая муха. Злость одарила Костю еще одним странным симптомом – очень трудно стало дышать, и пришла какая-то дурацкая мысль, даже не мысль, а так, осколок мысли, что теперь так будет всегда, а для того, чтобы нормально выдохнуть и нормально вдохнуть, надо непременно разорвать себе грудную клетку и вырвать оттуда бесполезные легкие. Да, и только в таком случае – возможно – получится сделать вдох. Ах, это треклятый ремень безопасности так сдавил грудную клетку.

«Белогорская никогда тебя не полюбит». Как сделать так, чтобы эти слова никогда не были произнесены, а? Как сделать так, чтобы этот полудурок заткнулся, и желательно навсегда, и чтобы никогда в его устах не звучала Дианина фамилия, и чтобы он никогда…

В последний раз Костя переключил передачу – мотор «Анаконды» надрывался, точно в агонии. Одно мгновение, один поворот руля, истошный визг колодок – и ярко-желтая круглобокая «Тойота» влетела в отбойник.