Доброе утро, вам что-нибудь подсказать, нет, спасибо, я просто смотрю, хорошо, будут вопросы, обращайтесь, о, Марк, привет, ты чего опоздал, Костя, привет, прости, проспал, пробки, ну какие пробки, Марк, мы же в маленьком городе живем, тут дойти десять минут, ну Кость, не отчитывай меня, сам попробуй дойти, ладно-ладно, не ной, только, ради бога, не ной, заходи в подсобку, переодевайся, и, Марк, когда ты уже футболку постираешь, от нее воняет, добрый день, здравствуйте, вам что-нибудь подсказать?

Марк ушел переодеваться, а Костя тем временем возблагодарил Вселенную за то, что рабочие хлопоты хоть как-то отвлекали его от воспоминаний о вчерашнем вечере. Да черт бы с ним, с вечером этим, Сморыгин – негодяй, убийца своей собственной гражданской жены, который даже после смерти остался прелюбодеем. Но, черт побери, вся эта сцена, похожая то ли на репортаж из криминальной хроники, то ли на сериал с канала «Россия-1»… А Ника, Ника эта – безжалостный ангел смерти, несчастная жертва бытового насилия, сумевшая только после гибели найти отмщение, да и то не сразу, – Ника была чертовски, просто оглушительно прекрасна.

– Костя, – Марк прервал его душевные терзания, легонько тронув за плечо, – с тобой все в порядке?

Чуть позже – Марку потом довольно часто придется произносить именно эту фразу – Костя зафиксирует в своей памяти, что это был первый, торжественный момент ее произнесения. Впору было разрезать алую шелковую ленточку.

– КОСТЯ, С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

– А?

– Ты готов познакомиться с Варенькой? – заискивающе заглядывая в глаза, спросил Марк.

Варенька. Та самая Варенька. Варенька, которая должна была вернуться из отпуска и вернулась так вовремя и так не вовремя.

– О боги, – встрепенулся Костя и даже подскочил со своего стула. – Я Костя.

Варенька была очаровательной толстушкой с кудрявыми подстриженными под некоторое подобие каре светлыми волосами. Были у нее очаровательные щечки, и ямочки на щеках, и пухлые губки, накрашенные блеском, а еще ресницы – боже, что у нее были за ресницы! Длинные, пушистые, да не искусственные, а натуральные, лишь слегка подкрашенные черной тушью. И были у нее светлые ярко-голубые глаза, и была она в целом крайне, чертовски симпатичная. Лицо ее показалось Косте смутно знакомым. И тут она заговорила.

– Григорьев? – недовольным тоном произнесла она.

Костя ничего не успел ответить, как она уже скрылась в подсобке, где скинула пальтишко и сумку. Сумка у нее была огромная, как мешок с картошкой.

– Я тебя помню! – из подсобки прокричала Варенька. – Я училась на два класса старше. Ты моей подруге ужасно нравился.

Вчерашнее это доказательство славы и популярности ничуть не обрадовало Костю. В словах Вареньки звучала явная враждебность.

Марк, про которого все забыли, поспешил спрятаться за стойку. Сейчас он занимался тем, что делал вид, будто пересчитывал кассу. На самом деле пересчитывать было нечего: салон только открыли, выручки было с гулькин нос.

– У нее просто не было вкуса! – впечатала слова в воздух Варенька, вернувшись из подсобки.

Она была такая славная, румяная, точно вернулась с мороза, и еще очень живая – Косте аж непривычно стало. Золотистые кудряшки упрямо лезли на глаза, а Варенька их упорно откидывала. И тут – память все-таки подключилась – Костя сообразил, где ее видел.

– Тебя же по телевизору показывали, да? – Костя с нервным пшиканьем открыл бутылку «Пепси».

Варенька недовольно скрестила руки на груди.

– Ты же вроде как стендапом занималась? – Костя продолжил брать интервью. – А чего бросила, ты же клевая была?

– Чего? – возник из небытия Марк.

Он закрыл кассу (Костя это видел боковым зрением, так как не переставая таращился на Вареньку), вылез из-за стойки и, обогнув ее по периметру, подошел к Вареньке.

– Какой стендап? О чем ты, Костя?

Марк вертел головой, разглядывая то Вареньку, то Костю.

– А ты не знал?

Варенька раскраснелась пуще прежнего, но упрямо молчала, поджав губы.

– Я телевизор не смотрю с две тысячи шестого, – сообщил Марк. – Вот как последний свой «Голдстар» пропил, так и не смотрю.

– «Голдстары» переименовали еще в девяностых, – уточнил Костя.

– Вот и я о чем, – ответил Марк и повернулся к Вареньке. – Так ты, выходит, звездой была?

– Я на ТНТ выступала. И нет, я не была звездой, но… Черт.

Внезапно она перестала краснеть и стала бледной, как луна.

– Так чего ж ушла-то?

– Блин, – Варенька взяла со стойки Костину бутылку «Пепси» и машинально повертела ее в руках. – Я же сцены боюсь до усрачки. Мне все говорили, что я кайфовая, и что я смешная, и что шутки у меня интересные, – одним движением она стащила колпачок с бутылки. – А я не могла. Серьезно, я после каждого выступления бежала в туалет блевать и не выходила оттуда, пока не успокоюсь. Я там могла два часа просидеть, – Варенька сделала глоток. – Никому не дано понять, что это за ощущение, когда ты так боишься сцены и камер. Когда ноги трясутся и становятся ватными, и они тебя ни хрена не слушаются, и пот холодный прошибает, а тебе еще надо улыбаться и с людьми разговаривать. Но сейчас у меня все хорошо, есть муж и ребенок, – как-то очень внезапно добавила Варенька и поставила бутылку на стойку.