Два самолета Ан-2, оставшиеся на 87-м километре, должны были срочно лететь на аэродром в Анадырь и заменить лыжи на колеса, но летчики полярной авиации – это асы, не один год работавшие с геологами, поэтому они успели забросить всю нашу геологическую партию в верховье реки Эквыватап, впадающей в Чукотское море восточнее мыса Шмидта. На следующий день два геолога и я, с рюкзаками и частью оставшихся ящиков с продуктами, загруженными еще вечером в Ан-2, рано утром вылетели на базу партии на реке Эквыватап. Через два часа Ан-2 на лыжах сел на террасу недалеко от базы партии, мы быстро его разгрузили, и он взял курс на Анадырь.
Наша геологическая партия состояла из 12 человек: начальник партии – Володя, два геолога, два якута – техники-геологи, практикант четвертого курса Магаданского геологического техникума, шесть рабочих и две собаки – Калун и Пальма.
Володя выбрал место расположения базы партии так, что расстояние подходов к началу маршрутов было минимальным. Прямо возле палаток было большое озеро, где водились сомы, и наш повар постоянно ловил их на кружки.
Метрах в пятистах от базы прямо на север протекала река Эквыватап, набирая свою силу из многочисленных ручейков, спадающих с гор в долину и образующих начало русла реки.
Километрах в двадцати прямо на восток начинала свой бег многоводная, с каньонами, водопадами и порогами река Чантальвэргыргын, являющаяся левым притоком самой большой на Чукотке реки Амгуэмы.
Снег сошел быстро, и через несколько дней мы парами пошли в маршруты. Володя выбрал меня, и мы с Пальмой весело зашагали по тундре к виднеющимся вдали горам.
Рекогносцировочный маршрут был несложным: километров шесть по тундре и высыпкам по ходу маршрута, затем подъем на сопку, пять километров по водоразделу, спуск и снова по тундре на базу. Пришли ночью, поели и сразу залегли в спальные мешки. Пальма улеглась в ногах.
В один из погожих дней Володя повел партию в новый район поисково-съемочных работ. Мы шли нога в ногу, нагруженные продуктами, палатками, спальными мешками, радиометрами, ружьями по самое не хочу. Идти по тундре было трудно, но ежедневные маршруты по 20–25 километров и длинные переходы с тяжелым рюкзаком сделали меня сильным и выносливым.
И вот по ходу движения, когда мы шли по высыпкам затундрованной части подножия гранитного массива, я обратил внимание на промытые в тундровой части массива весенними и осенними паводковыми водами узкие протоки, образующие небольшие, но достаточно глубокие ямы.
Одно из таких углублений меня очень заинтересовало, и я, сбросив рюкзак, встал на четвереньки и через прозрачную воду на дне увидел крупную чешую какого-то минерала. Это мог быть и мусковит, и рассыпное золото, снесенные водными потоками из коры выветривания гранитного массива, разрушаемого на месте под воздействием физического, химического и биохимического выветривания первичных горных пород. Но я этого еще не знал. Эту науку я познал гораздо позже, когда окончил Московский геологоразведочный институт.
Пока я соображал, что это и как мне его достать, партия ушла далеко вперед. Я очень торопился, но достать хоть одну чешуйку было невозможно – рука не доставала, сильно наклониться вниз без страховки опасно, можно было упасть вниз головой. Пришлось надеть рюкзак и быстрым шагом догонять партию.
Володя, видя, что я отстал, дал команду сделать привал. К тому моменту, когда я пришел, уже горел костер и варилась каша. У повара я попросил одолжить мне на часок кастрюлю и половник. Володя сразу все понял и разрешил после еды взять на время этот необходимый в поварском деле «реквизит».
Я рассказал Володе причину моей задержки. Вместе мы пошли к протоке и долго искали то место, но так и не нашли. На большой площади тундры все канавки, борозды, протоки были похожи друг на друга. Искать больше мы не могли, так как надо было идти дальше. Володя легко, без крика и раздражения, указал на мою ошибку. Она заключалась в том, что надо было оставить на месте находки свою телогрейку как ориентир. На всю жизнь запомнил я этот случай. Но золото так и не нашли. И было ли это золото?..
Однажды Володя дал мне поручение – в назначенный день вместе с поваром принести необходимые продукты на стоянку маршрутных пар, работающих в 30 километрах от основной базы партии.
Повар поставил тесто под выпечку хлеба. На следующий день тесто подошло, и мы начали печь хлеб в самодельной полевой пекарне. Хлеб получился на славу: пышный, румяный, душистый. Запах его, подхваченный ветром, полетел по тундре и горам. Закончив с выпечкой, мы вышли из палатки и увидели, как к базе идет бурый медведь. Он почувствовал вкусный запах хлеба, причем стоящие палатки его не пугали, и продолжал идти прямо на нас. Из прошлых полевых сезонов я уже знал, что делает медведь, когда непрошенным приходит в гости.
Пальма разлеглась и дремала на солнышке. Я ее быстро завел в палатку, чтобы она не спугнула медведя. Мы взяли винтовку-трехлинейку, ружье, притаились и стали поджидать медведя. Медведь отчетливо появился на мушке винтовки, и я выстрелил, он как-то неуклюже развернулся, но второй выстрел его уложил.
Мы немножко подождали, волнение улеглось, достали ножи, мешки и пошли к медведю, лежащему в тундре, недалеко от нашей базы. Сняли шкуру, разрубили тушу на отдельные куски, мясо по частям перенесли на базу. Повар поставил в печку кастрюлю с медвежатиной, нарезал мясо на сковородку, накормил собаку, потом мы сами поели и залегли спать. Утром взяли по два рюкзака с продуктами, загрузили их с Пальмой в резиновую лодку и поплыли вниз по реке Эквыватап. В середине лета река сильно обмелела, и множество перекатов заставляли нас волоком перетаскивать лодку. Но это все равно было лучше, чем нести на себе тяжеленные рюкзаки.
Пока мы на лодке огибали очередную миандру, Пальма, счастливая, носилась за куропатками и куликами, мы ее видели то на одном, то на другом берегу.
Огромная плантация голубики, которая висела, как виноград, на высоких кустах, заставила нас остановиться и насладиться этими дарами природы. Мы решили, что дальше сплавляться нет смысла, так как река уходила вправо, а нам надо было идти по ее левому притоку к горам.
Не разгрузив лодку, мы молча обирали один куст за другим, объедались крупной, сочной ягодой. Пальма где-то бегала, и мы ее совсем потеряли из вида, а когда подняли голову, то увидели в пяти метрах спящего бурого медведя. Ветер дул в нашу сторону, и по запаху он нас не чувствовал. Жестами и шепотом мы решали вопрос, что с ним делать – стрелять или не стрелять. Но зверь есть зверь. Он уловил идущие от нас звуки, вскочил и галопом рванул на сопку. С испуга его пропоносило, и он дристал на ходу всеми ягодами, которые съел. Нам было так смешно, что мы улюлюкали – до тех пор, пока мишка не перемахнул вершину сопки. На наш хохот примчалась Пальма, она виляла хвостом, как бы извиняясь за опоздание.
Надев рюкзаки с продуктами, обернутые спальными мешками, с винтовками в руках мы пошли дальше.
К вечеру пришли на стоянку, где нас уже ждали. Особенно встреча Пальмы с Калуном была очень трогательной и нежной.
На обратном пути, недалеко от базы партии, снова увидели бурого медведя, и ребята его завалили. К весу неподъемных рюкзаков прибавился вес медвежьего мяса и шкуры.
Пройдя несколько километров, собаки узнали знакомые места, и Пальма рванула на базу, а Калун остался с нами. Когда мы поднялись на террасу, то увидели еще двух бурых медведей, которые мирно и увлеченно раскапывали норы евражек. Калун, помахивая хвостом, весело побежал к ним. Медведи прекратили свою работу, повернулись к нему и, увидев нас, неторопливо побежали в сторону сопки. Калун некоторое время бежал между ними. Мы знали, что Калуну конец, но медведи зарычали на него, и когда он понял, что медведи ему плохие друзья, бросился от них бежать.
На базе партии нас ждала Пальма, приветливо помахивая хвостом, – очень умная и добрая собака.
Однажды весной кто-то из рабочих завалил бурого медведя, и повар решил нас угостить жареным мясом. На большой сковороде он пожарил кусочками печенку медведя. Мы вернулись из маршрутов голодные и сразу сели за стол. Вся партия с удовольствием съела всю печенку, потом еще жареную медвежатину, и все 12 человек пошли по своим палаткам спать. Ночью я проснулся от сильной боли в висках. Как будто кто-то бил меня по голове кувалдой. Кругом раздавались крики и стоны. Хотелось куда-нибудь спрятать голову. В палатку вошла Пальма, она забралась ко мне на нары и легла так, что я смог засунуть свою голову между ее больших лохматых лап. Собачья шерсть, ее тепло притупили боль в голове. Так мы дотянули до утра.
Вдруг я услышал далекий то затухающий, то возрастающий гул самолета. Вылез, измученный, из палатки и шатаясь пошел разложить сделанный из белого полотна условный знак «SOS».
Самолет сделал два круга над базой, летчики прочитали условный знак, сбросили нам почту, помахали крыльями и ушли обратно на 87-й километр. В палатках стонали люди. Я лег на нары и опять уткнулся головой в Пальму.
Потом мы узнали, что летчики связались по рации с аэродромом Залив Креста и вызвали из Эгвекинота врачей. Пока самолет летел, врачи из больницы ехали на ЗИЛ-157 на 87-й километр. На следующий день я опять услышал гул самолета и вышел из палатки, чтобы встретить его на террасе.
Повар первым пришел в себя и разносил крепкий чай по палаткам. Он признался, что попробовал только несколько кусочков медвежьей печенки.
С большим трудом я дошел до посадочной полосы на террасе. Собаки Пальма и Калун были возле меня.
Самолет как-то лихо сделал вираж и пошел на посадку. Ан-2 благополучно приземлился, из него вышли командир, два врача с чемоданчиками, главный геолог экспедиции.
Я рассказал, что у нас произошло, врач все понял и сказал, что мы все отравились медвежьей печенкой, ее весной, после зимней спячки медведя, оказывается, есть нельзя, а надо вообще выбрасывать.
Мне тут же сделали укол, ввели в вену какое-то лекарство, и через некоторое время я почувствовал себя лучше. Все вместе мы пошли к палаткам. Врачи оказали такую же помощь остальным членам экспедиции, и к вечеру все были уже на ногах.
Командир Ан-2 оказался тем же летчиком, с которым я играл в карты. Это был летчик полярной авиации – ас с правом подбора взлетно-посадочных площадок. Он меня узнал, и мы, как старые знакомые, пожали друг другу руки.
Заканчивался световой день, летчики немного отдохнули, попили чай, поели уже другую вареную медвежатину и улетели с главным геологом на аэродром 87-го километра. Врачи остались на базе партии. После осмотра продолжили лечение. Через два дня за ними прилетел Ан-2. Мы сердечно их поблагодарили перед их вылетом обратно.
Фактически, мы случайно остались живы, так как самое интересное заключалось в том, что самолет прилетел неожиданно. По технике безопасности в партии была в исправном состоянии радиостанция, но, к сожалению, не было радиста или человека, который мог бы ее включить и настроить, чтобы передать в эфир «SOS». Этот случай сыграл в моей жизни ключевую роль при выборе военной профессии. Когда меня призвали служить в армию, я стал радистом, и это мне помогло в дальнейшем в работе в геологических экспедициях после окончания Московского геологоразведочного института.
Однажды мне пришла в голову мысль приобщить к нашим полевым работам мою собаку Пальму. Я взял два больших «касситеритовых» мешка под пробы, ремни от вьючника, все это примерил на спине Пальмы, и получилась вьючная сумка на собаку.
Был трудный многокилометровый маршрут. Через каждые 50 метров мы брали образец горной породы, металлометрическую пробу и делали радиометрический замер. К середине маршрута, как раз это было на водоразделе горного массива, рюкзаки наши были уже неподъемные. Вот тогда я предложил Володе переложить во вьючные сумки Пальме все образцы и пробы из моего рюкзака, распределив их равномерно, справа и слева. Володя посмеялся, но согласился провести такой эксперимент.
Я дал команду Пальме идти домой, и она нехотя, тяжело переваливаясь, оглядываясь на нас, поплелась в обратный путь, а мы пошли дальше.
Вечером мы с Володей возвратились из маршрута, усталые, с полными рюкзаками образцов и проб. Все маршрутные пары были в сборе. К моему удивлению, Пальма на стоянку так и не пришла. Я быстро поел, взял пустой рюкзак, винтовку и снова отправился по уже пройденному маршруту искать Пальму с образцами горных пород и металлометрическими пробами. Шел быстро, кричал, свистел, звал собаку. Волнение охватило меня, в голову полезли всякие плохие мысли: а вдруг на Пальму напал зверь и загрыз ее, ведь с таким тяжелым грузом она была практически беззащитной?
Не доходя сотни метров до точки, от которой я отправил Пальму на стоянку, я увидел ее лежащей на боку с поднятой головой. Я бросился к ней, освободил ее от вьючных сумок, обнял ее, напоил водой, дал несколько галет, и Пальма пришла в себя. Когда я перегрузил пробные мешки с образцами и пробами себе в рюкзак, то понял, что с таким тяжелым грузом Пальма до стоянки не смогла бы дойти.
Мы немножко отдохнули и пошли в обратный путь, спустились с водораздела и пришли на стоянку поздно ночью. Все уже отдыхали, только Володя не спал, ждал нас. Он спросил меня, далеко ли я нашел Пальму. Я рассказал, залез в спальный мешок и мгновенно отрубился.
Если геологи и техники были сплоченными долгими годами совместной работы в экспедиции, то рабочие – это случайные люди, набранные только на полевой сезон. Среди них были бывшие заключенные всех мастей, отсидевшие в магаданских и чукотских лагерях, пьяницы и даже просто романтики.
Одинаково тяжелые условия работы – в дождь, снег и ветер – делали людей более сплоченными, и все бытовые вопросы и взаимоотношения решались проще, чем в поселках или в условиях города.
Особенно было тяжело рабочим. Курево у них давно закончилось, и они просто страдали, так им хотелось курить. Однажды в пасмурный дождливый день, когда мы находились в палатке на одной из стоянок, один рабочий попросил разрешения начальника партии пробежаться на старую стоянку и взять там запрятанные в консервную банку «чинарики» (остатки от недокуренных папирос, сигарет).
Рабочий взял ружье и быстро пошел на старую стоянку, которая находилась от нас в двенадцати километрах.
Контрольное время вышло, а рабочего все не было. Шел дождь, воздух, одежда были пропитаны влагой, вылезать из спальника не хотелось, да лежать в нем было уже невмоготу.
Прошел еще час или два, вдруг полог палатки распахнулся и влетел весь мокрый до нитки рабочий, он быстро снял одежду и, весь дрожа, нырнул в спальный мешок. Ребята напоили рабочего «жеребчиком», и он уснул.
«Жеребчик» представлял собой приготовленный на костре крепкий, по-геологически заваренный чай, несколько раз прокипевший в чайнике. Затем этот чай разливали по кружкам и туда бросали большой кусок сливочного масла или медвежьего жира – получался напиток от всех заболеваний. В полевой партии, где не было ни лекарств, ни градусника, все недомогания после приема «жеребчика» проходили сами собой. Можно было идти по тундре и горам навьюченными как верблюд много десятков километров.
Вечером, когда все в палатке на своих спальниках приступили к еде – сваренной на костре гречневой каше с говяжьей тушенкой, рабочий рассказал причину своей задержки в пути.
Он пришел на старую стоянку, взял банку с «чинариками» и пошел обратно. На одном из поворотов реки рабочий встретил бурого медведя, который шел навстречу. Медведь рявкнул и загнал рабочего в реку. Рабочий попал в яму и с испуга забыл про ружье за спиной. Он умолял и просил медведя его не трогать, а медведь сидел на берегу, мотал головой и рычал.
Или медведь был сыт и ему надоели эти игры, или что-то его отвлекло, но он вдруг поднялся и пошел дальше вверх по течению реки. Рабочий выбрался из воды, перешел реку, быстрым шагом и бегом пошел на стоянку, где мы его ждали. Он ввалился в палатку ни живой, ни мертвый. «Чинарики», конечно, он не сохранил, они в воде размокли, и всем пришлось собирать мох, сушить его, делать большие закрутки и их курить – точнее, глотать дым.
После всего, что я увидел, какие страдания люди переносили, я дал себе слово никогда не курить и на протяжении всей жизни данное слово держу.
Помню такой случай. После трудных маршрутов, загруженные под самую завязку, мы возвращались на базу партии. Начальник партии шел впереди, за ним я и все остальные. И вот один рабочий из бывших зэков в грубой форме стал приставать ко мне, чтобы я взял часть его груза себе. Я ему пытался объяснить, что сам полностью загружен и с трудом иду, но мои доводы он не принял во внимание и продолжал настаивать на своем. Наш разговор услышал Володя. Он остановил движение, подождал, когда все подтянутся, и задал вопрос: есть ли у кого друг к другу претензии в несправедливом распределении груза? Все ответили, что нет. «А вот у Романа есть претензии к Олегу, – сказал Володя. – Предлагаю всем определить, у кого из них тяжелее рюкзак». Все попробовали на вес рюкзаки и определили, что у меня рюкзак тяжелее, и это без учета радиометра на груди весом 4,5 килограмма и винтовки на плече весом 3,5 килограмма. Тогда Володя предложил Роману обменяться со мною рюкзаками, но тот, естественно, отказался. На этом спор был исчерпан, все снова продолжили свой путь.
Другой случай. В те времена у нас были тяжелые, продолжительные маршруты. Однажды, отработав поисковую площадь, мы свернули палатки, распределили груз и пошли на базу партии. Оставалось пройти где-то километров десять – двенадцать, но силы мои были на исходе. Я все чаще останавливался и, не снимая рюкзака, согнувшись на прямых ногах, отдыхал. Заметив это, Володя прекратил движение и перераспределил груз, вытащив из моего рюкзака две буханки хлеба. Он отдал их ребятам, у которых груз по весу был меньше. Сразу стало легче идти, и ребята на меня не обижались, потому что все было решено начальником партии по справедливости. Так просто и демократично разрешались почти все спорные вопросы. В этот год в экспедицию на полевые работы было набрано много якутов рабочими. Ребята были неплохие, работящие, выносливые, но очень задиристые. В геологических партиях работали люди разных национальностей и, в общем, ладили друг с другом. Мужики рассказывали, как двое рабочих – якут с русским парнем – сидели в аэродромной столовой за обедом и допивали бутылку водки. И вот якут достал нож и спрашивает своего русского товарища:
– Я тебе собака или не собака? (Что в переводе означало: я тебе друг или не друг).
– Собака-собака, – сказал спокойно русский парень и похлопал якута по плечу.
– Вот то-то же, – ответил якут и спрятал нож в ножны.
Затем они допили водку, встали и в обнимку пошли к выходу.
К сожалению, отношения не всегда были добрыми, порой споры переходили в серьезные разборки, которые чудом не заканчивались поножовщиной.
Однажды на базе партии все собрались на ужин в палатке, отведенной под столовую. Все спокойно ели, ребята шутили и подтрунивали друг над другом. Надо сказать, что все, в общем, обладали чувством юмора, да и при условиях нашей полевой жизни, при отсутствии радио, газет, без этого было очень трудно жить. Однако иногда эти шутки переходили все границы.
Среди рабочих был один парень родом с Украины, он какое-то время сидел в лагере и был очень жадный и скупой.
Кто-то из ребят решил подшутить над ним. Отколол от кварцевой глыбы кусок кварца, похожий на кусковой сахар, обработал его со всех сторон и подложил в миску, из которой мы все брали по кусочку, чтобы пить чай вприкуску. И вот он увидел в миске этот «кусок сахара», который был чуть больше других, и, ничего не подозревая, скорее сунул его себе в рот. В полной тишине раздался хруст сломанных зубов и звериный крик, сопровождавшийся отборным матом.
Все замерли. Пострадавший в бешенстве, с перекошенным лицом минут пятнадцать грозился убить, зарезать, удавить, порвать на куски того, кто это сделал. Все молча слушали эти угрозы и не знали, что делать. Эта глупая шутка перерастала в грандиозный скандал.
Конечно, украинца было жалко, но надо было прекратить эту истерику. Тогда я, самый молодой из всех, решительно встал из-за стола и громко предложил ему выйти со мной поговорить. На что я надеялся, сам не понимаю, но шаг был сделан, и мы оказались с ним на свежем воздухе. Я решил ковать железо, пока горячо, и сразу ему сказал, что я из Эгвекинота и что Петру Годованцу, известному авторитету, шибко не понравится такой шухер. Когда он узнал, что я лично знаком с Петром Годованцем, то разговор у нас пошел мягко и без надрыва. Минут через двадцать он окончательно пришел в себя, и начальник партии увел его в палатку спать. Вот так неожиданно и непредсказуемо решались сложные, конфликтные вопросы.
Пролетели месяцы полевых работ, и вот уже пахнуло с Северного Ледовитого океана холодом, все в одночасье посерело, потускнело вокруг, как-то стало неуютно, в ход пошли печки-буржуйки. Низко проплывали темные, свинцовые облака. По утрам начались заморозки. На базе геологической партии геологи проводили камеральные работы и готовились к закрытию полевого сезона.
Геолог Коля, якут, на протяжении всего полевого сезона закалял себя: и на базе полевой партии, и на стоянках в маршрутах ежедневно в любую погоду он принимал водные процедуры. Однажды рано утром раздался душераздирающий крик о помощи, мы выскочили из палаток и увидели Колю, стоящего в озере в холодной воде согнутым в пояснице. Все поняли, что Колю разбил радикулит. Мы все собрались на берегу и стали совещаться, как это тело весом более ста килограммов нам вытащить из озера. Усугублялась вся эта история с закаливанием еще и тем, что в случае падения Коля мог захлебнуться. Все давали Коле ценные советы, как надо ему себя держать, но в воду никто не хотел лезть, и лишь когда принесли длинную веревку, один самый решительный обмотал Колю одним концом веревки, а за второй конец мы подтягивали его к берегу. Рев стоял дикий, у берега Колю подхватили и на руках осторожно перенесли в палатку.
Ребята разогрели на костре валун, обвернули его телогрейкой и положили Коле на поясницу. Стоны и крик продолжались еще долго. Около недели все по очереди грели на костре валун, пока не прилетел самолет и Колю первым рейсом не отправили в поселок Эгвекинот.
Все поняли, что полевой сезон закончен, пора домой. Самолет прилетел 10 сентября. Летчики, по предварительной договоренности еще в начале июня, помнили дату, это были люди чести и доблести.
Начались занятия в школе, но память постоянно напоминала о работе в Эквыватапской геологической партии, ежедневных маршрутах в любую погоду, о прошедшем полевом сезоне. В один из последних тихих погожих осенних дней я с товарищем пошел в морской порт половить рыбу с пирса. В ледяной прозрачной воде залива почти что на дне лениво двигались бычки. Уродливая рыба с большой головой и пастью заглатывала крючок с приманкой из красной тряпочки. Мы устали таскать этих бычков и собирались уже идти домой. К нам подошли два человека. Один высокий, худой, в форменной одежде капитана буксира, стоявшего у причала. Другой коренастый, в кепке, в куртке, с большим портфелем с двумя замками. Капитан обратился к нам с просьбой показать место у берега старого закрытого аэродрома, куда подходили катера с пассажирами, улетающими на материк.
Товарищ отказался идти на старый аэродром, так как его ждали родители дома. Я дал согласие – захотел еще раз посмотреть аэродром, вспомнить, как в мае все геологические партии и летчики отмечали мой день рождения, как ходил с Семеном на охоту, прокатился на льдине по заливу Креста до метеостанции на Оловянной косе и как мы пролетели на Ан-2 над перевалом в поле в Эквыватапскую геологическую партию. Попросил моего товарища зайти ко мне домой передать рыбу и сказать маме, куда я пошел на буксире.
На палубе было прохладно и неуютно. Ушел в рубку, и мы спокойно разговаривали. Ничто не предвещало беды. Подошли близко к берегу, я показал, где обычно по трапу сходили на берег люди, и буксир осторожно туда подошел. Меня удивило, что капитан этого не знал. Мы сошли на берег и пошли к виднеющимся недалеко домам. Мрачная картина предстала перед глазами. Двери, окна домов были заколочены, старая изношенная техника была брошена, в поселке аэропорта не было ни души. И только кучи мусора, консервных банок и бумаг напоминали, что здесь четыре месяца назад кипела жизнь.
Наступили сумерки, подул слабый ветерок, и стало холодно. Мои «попутчики» сказали мне ждать их на улице, а сами вошли в дом, стоящий близко к тропинке, ведущей в аэропорт. Я замерз, хотел есть и решил их поторопить. Вошел в дом и спросил, скоро ли они освободятся. Это была моя ошибка. В свете уходящего дня я увидел удивленно глядящего на меня сидящего на голых нарах, где не было матраса, подушки и одеяла, крепкого, спортивного телосложения, молодого человека. Бросилась в глаза хорошая, красивая одежда: свитер, брюки спортивные и белые «тапочки». В Эгвекиноте такой обуви ни у кого не было. Позже я узнал, что они назывались кроссовками. Этого человека я видел впервые.
Капитан буксира и человек с портфелем стояли перед молодым человеком и что-то ему рассказывали. Я их поторопил и, выходя из дома, услышал только одно слово – убрать. Я понял, что влип в нехорошую историю. Вышел на улицу и первым делом подумал, что надо бежать, но куда бежать? Расстояние от старого аэродрома до трассы сорок километров, наступает ночь, оружия у меня нет, кругом звери, я просто не дойду.
Пока я размышлял, из дома вышли «попутчики» и зло отругали меня за то, что вошел в дом. К буксиру шли молча, только капитан бубнил одно и то же – зачем ты зашел в дом. Я устал им повторять, что уже поздно и мама моя нервничает, я замерз и хочу есть.
Так мы дошли до буксира и пошли обратно в Эгвекинот. Наступил вечер, стало очень темно, только вдали виднелись редкие огни морского порта да черная бездна залива Креста, которую высвечивал впереди прожектор буксира. На палубе стоять было холодно, я зашел в рубку.
Эти двое о чем-то разговаривали. Я услышал обрывки их разговора, где были слова: нефтебаза, автобаза, 13-й километр, где была теплоэлектростанция. Разговаривая между собой, они не обращали на меня никакого внимания, как будто меня уже нет. Все мои мысли были заняты одним, как мне их убедить, что я не представляю для них угрозы. Я понимал, что этот главный с портфелем уже принял решение выполнить приказ своего шефа – меня убрать.
Однако я был спокоен. Работая в поисковых геологических партиях в экстремальных условиях, я воспитал в себе силу воли, а порой и мужество в преодолении речных преград, холода и голода в этой тяжелой нашей работе. Вот и сейчас, без нервов, я попытался убедить этих нехороших людей, что мне безразлично, кто они и зачем они были на старом аэродроме.
Буксир шел по середине залива. Морской порт приближался, уже были видны очертания слабо освещенного пирса. Я чувствовал, что приближается момент развязки. Но они что-то медлили выполнить приказ своего шефа. Меня практически спас капитан. Он высказал свое предположение, что на пирсе меня может ждать мама, а так как уже поздно и темно, то с ней еще будет кто-нибудь. «Если мы его уберем, то нас повяжут пограничники». Мужчина с большим портфелем согласился с этими доводами и буркнул, что еще успеем.
Я стоял по правому борту буксира, собрав всю свою волю в кулак, и смотрел на пирс с надеждой, но там не было никого. Капитан был занят швартовкой, моторист с физиономией уголовника находился в машинном отделении, а «шеф» с портфелем как-то с подозрением смотрел на меня и искал глазами встречающих на пирсе. Как только борт буксира коснулся пирса, я выпрыгнул и побежал изо всех сил к воротам морского порта. За воротами в лагуне и на берегу стояли лодки, вельботы, баржи. Плохое освещение порта помогло мне спрятаться. Сердце мое колотилось, я практически не дышал, замер. Услышал, как кто-то пробежал по дороге. Это был моторист. Через некоторое время он возвратился обратно, и я услышал, как он сказал, что меня не догнал, но к пограничникам я точно не пошел. Все стихло, но я еще некоторое время продолжал лежать. Затем поднял голову, посмотрел на ворота порта и вокруг. Вышел на дорогу и побежал на пограничную заставу. Попросил часового на вышке вызвать старшину. Ко мне вышел дежурный офицер, сказал, что старшина в наряде, и спросил, может ли он мне помочь. Я рассказал ему, что со мной приключилось и где эти трое находятся. Пограничники проводили меня домой до самых дверей нашей с мамой комнаты.
Через несколько дней я встретил старшину в поселке. Спросил его, взяли ли подозрительных личностей. Сеня был удивлен, что я в курсе этих событий, ведь это было секретом. Он хитро улыбнулся и сказал: не волнуйся, все в порядке.
На протяжении многих лет я вспоминал этот случай в заливе Креста, но попробовал написать о нем только теперь.