Сергей Соловей рассказывал:

– Была такая в Америке актриса – Глория Свенсон. Звезда немого кино. Красавица. Снималась со знаменитым Родольфо Валентино, любимцем женщин. Они из-за него травились! Да что там Валентино! С Чаплиным снималась! С гением! Помимо своих ролей в кино она прославилась скандальной историей, случившейся в 1929 году во время съемок фильма «Королева Келли», где Глория играла Келли, а снимал картину знаменитый режиссер, классик Эрих фон Штрогейм. Так вот, Свенсон выгнала Штрогейма с картины, будучи недовольна тем, как он ее снимает. После чего карьера того как кинорежиссера пошла под откос. И что самое интересное – двадцать лет спустя оба сыграли вместе в одном фильме «Бульвар Сансет». Свенсон исполнила роль постаревшей звезды немого кино, а фон Штрогейм – ее дворецкого. Фильм получил «Оскара», имел оглушительный успех во всем мире.

Я посмотрел его во время учебы во ВГИКе и был в полном ауте!

Осенью 1968 года Глория Свенсон прилетела в Москву и побывала во ВГИКе, где встречалась со студентами.

Так вот. Примерно за час до встречи с Глорией, когда народ уже собирался в актовом зале, встречаю в коридоре института своего мастера Михаила Ильича Ромма. «Сережа, – говорит он, – у меня к тебе просьба…» – «Всегда готов!» – отвечаю я. «Просьба необычная, – продолжает Ромм. – Видишь ли, сегодня после встречи Глории со студентами мы с Траубергом должны были повозить ее по Москве, показать, в некотором смысле, город… Мы, можно сказать, с нею ровесники, помним ее старые фильмы, нам есть о чем поговорить… Но Трауберг приболел… А мне нужно срочно с Лелей уехать в Ленинград…» (Леля, как известно, жена Ромма, Елена Александровна Кузьмина.) «Я весь внимание, – говорю Ромму, – что от меня требуется, Михаил Ильич?» – «Не мог бы ты с кем-нибудь из наших ребят повозить эту даму по Москве? Большой театр покажешь, Консерваторию, ну и прочее – на твое усмотрение… А потом сводите ее в ресторан Дома кино. Так сказать, для завершения картины вечера. Мясо ей не бери, она вегетарианка!» Я стою, молчу, жмусь. Я – вчерашний студент, доходов ноль. Как там у Высоцкого: где деньги, Зин? Она вегетарианка, но судак по-польски и лобио из красной фасоли тоже денег стоят. «Ты чего? – спрашивает Ромм, видя, что я мучаюсь в сомнениях. Потом сообразил, в чем дело, полез в карман, достал сто рублей. – Вот тебе сотня на расходы – тут и на такси, и на ужин в ресторане хватит. Подбери кого-нибудь из наших ребят себе в помощь!»

Сотня! Большие деньги в то время! Хоть поем вволю! – обрадовался я. Беру эту сотню и думаю, кого бы взять в напарники. А Ромм говорит: «Сделай всё как надо! Я на тебя надеюсь, Сережа… Ты да Тарковский, ну еще Вася Шукшин – вы самые надежные!..» Приятно было слышать столь лестную оценку. «Не волнуйтесь, Михаил Ильич! Все сделаю в лучшем виде!» – заверил я его. «Увидимся после окончания встречи. Я тебя с Глорией познакомлю», – сказал Ромм. И мы расстались.

Иду по коридору, думаю: кого взять с собой? Не возьмешь же хипаря, надо того, кто выглядит прилично! И тут вижу, идет мне навстречу Валька Попов, мой приятель, студент режиссерской мастерской И. В. Таланкина. Выглядит вполне. В пиджаке и галстуке. К тому же актер по первой профессии, окончил училище МХАТа. У Хуциева снялся в главной роли. В общем, то, что нужно.

– Валь! – говорю ему. – В ресторан хочешь?

– У меня в кармане пятерка, – отвечает. – Какой ресторан!

– У меня сотня есть. Ромм презентовал. Но надо выполнить одно его поручение.

– Какое поручение?

– Госпожу Свенсон в ресторан Дома кино сводить. После встречи со студентами.

– Ромм попросил?

– Ну. Еще просил подвезти ее к Большому театру, чтоб посмотрела на него, потом к Консерватории – с той же целью…

– Это мы можем! – загорелся Попов. – Глядишь, она нам с тобой протекцию в Голливуде сделает, Глория… – Он потер ладони. – А как мы с ней объясняться будем? Мой английский на пределе.

– И мой тоже, – признался я. И вдруг сообразил: – Бабушка наверняка будет с переводчиком или переводчицей!

– Лучше с переводчицей, – заметил Попов.

– Ну, это как карта ляжет!.. Бабушка, переводчик, мы с тобой… – прикинул я, загибая пальцы. – Сотни на четверых в ресторане хватит!

В общем, отправились мы с Поповым в актовый зал на встречу студентов с американской кинозвездой Глорией Свенсон. Народу битком. Студенты с разных курсов. Ажиотаж! Преподавателей тоже много. Словно им за присутствие на этой встрече прибавку к зарплате пообещали. Ну ладно там киноведы пришли или педагоги с кафедры режиссуры и актерского мастерства. Им по роду работы нужно. А тут и физрук пришел! И Иосифян – партийный философ. И дамы с кафедры научного коммунизма!

Вечер прошел как полагается. Ничего скандального. Студенты и педагоги задавали вопросы. Глория Свенсон отвечала. Поначалу немного волновалась. Потом освоилась. Выглядела она моложе своих шестидесяти девяти лет. Сидела на сцене в свободной позе возле столика с цветами и близоруко щурилась, поглядывая в зал. С нею рядом сидела переводчица, женщина лет тридцати пяти. Очень милая. К нашей с Поповым радости.

Был, правда, один неприятный момент: какой-то студент с киноведческого факультета – по-моему, несколько нетрезвый – полез на сцену с намерением поцеловать Глории ручку. Но члены комсомольского бюро института и активисты, сидевшие в первых двух рядах и призванные следить за порядком, своевременно оттащили бедолагу в сторону, ухватив его за штаны, и потом весь вечер держали его в своих объятиях, чтобы тот не совершил очередную глупость.

Одним словом, вечер завершился. В фойе возле актового зала еще некоторое время народ толпился вокруг американки, пока Ромм волевым порядком не извлек Глорию и ее переводчицу из толпы и не представил им меня и соответственно Попова, про которого я сказал Михаилу Ильичу, что он вызвался мне помочь.

Вышли на улицу. Ромм сопроводил нас до микроавтобуса, который ждал у подъезда. Здесь же с букетами цветов, подаренными американке, стоял педагог нашей мастерской Евгений Николаевич Фосс. Ромм поцеловал руку Глории, погрузился вместе с Фоссом в служебную машину и умчался на Ленинградский вокзал.

Микроавтобус отъехал от института, и только тут я сообразил, что нас в машине не четверо, как предполагалось, а пятеро. Пятой оказалась севшая в микрик ранее то ли гримерша Свенсон, то ли ее наперсница по путешествию в Москву. Лет на двадцать ее моложе. И менее привлекательная, чем переводчица, которую, как выяснилось, звали Таня.

Спутница Свенсон поглядывала с повышенным интересом на тридцатидвухлетнего Попова, отрастившего к этому моменту чеховскую бородку и выглядевшего весьма импозантно. «Еще один рот – пятый – на сторублевку Ромма!» – подумал я с тоскливым чувством.

Американки, разместившиеся вместе с Таней на сиденьях напротив нас, всю дорогу оживленно болтали между собой, возбужденные прошедшей встречей. Изредка обращались к нам с вопросами. «О чем они болтают?» – спрашивали мы у Тани. «О разном… – отвечала та. – О том, как прошла встреча со студентами… Что им нравится Москва… Кремль произвел на них впечатление… Но на улицах грязно…»

– Надо их как-то взбодрить, – сказал Попов, в предвкушении сытного ужина в ресторане Дома кино.

Я обратился к Тане с просьбой, чтобы она перевела мои слова американкам. И вот что я им сказал:

– Уважаемые американские гостьи! Хочу вам представить своего приятеля Валентина Попова! Он тоже артист, как и вы, госпожа Свенсон. Обучался в школе-студии Московского художественного театра!

– О! МХЭТ! Станиславский! О’кей! – воскликнула Свенсон, когда Таня перевела ей мои слова.

– У него пока нет в послужном списке такого количества фильмов, как у вас, госпожа Свенсон, – продолжал я, – но всё впереди. Он уже сыграл главную роль в знаменитом нашем фильме режиссера Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», имевшем большой успех! Это наш будущий Юл Бриннер!

Смотрю – Валентина буквально перекосило от моих слов.

– Йес, йес! – закивала головой Свенсон. – Юл Бриннер! О’кей!

– Что ты несешь! – шепчет Попов мне сквозь зубы. – Какой Юл Бриннер! У него же бритая наголо голова! А я брить башку не собираюсь…

– Ты же сам сказал, что их надо как-то взбодрить, – шепнул я ему. И предложил: – Спой им что-нибудь для убедительности… Русский романс… Из тех, что Бриннер пел с Алешей Дмитриевичем.

– Ты еще не выпил, а тебя уже понесло, – шепчет Попов. – Я не пою, у меня голоса нет… – И к Тане, переводчице: – Это не надо переводить!

– Тогда прочти им что-нибудь поэтическое, – говорю я Вальке. – Из Шекспира.

– Могу только из Маяковского… «Стихи о советском паспорте»…

– А вот этого не надо!

Нашу перепалку прервала Свенсон.

– Куда мы едем? – поинтересовалась она.

– Известный вам Михаил Ильич, классик нашего кино, просил повозить вас по Москве, показать Большой театр и прочее… А потом – ужин в ресторане Дома кино, где проводят время наши известные кинематографисты…

Свенсон понюхала цветы, которые держала в руках. И сказала с усталой улыбкой:

– Время позднее для поездки по городу. У нас еще будет время для экскурсий… Думаю, Большой театр на нас не обидится, если мы осмотрим его, к примеру, послезавтра… Верно, Джин? – Она взглянула на наперсницу. – Сегодня трудный был день, мы устали… Лучше сразу поехать в ресторан.

– А она умница! Понимает, что к чему! – подмигнул мне Попов. – Действительно, какая, к черту, Консерватория, какой Большой, когда жрать хочется! Я голодный, как лагерный зэк! – И к переводчице: – Это, Танюша, можно не переводить!

Честно говоря, предложение Глории мне тоже пришлось по душе.

– Любое желание госпожи Свенсон для нас закон! – говорю ей, склонив голову, как отрок перед иконой.

– Зовите меня просто Глория! Не надо церемоний! – улыбнулась она в ответ. – А вы… Серь-ежа?

– Можно просто Серж! – отвечаю я.

– О’кей.

Тут наперсница Глории протягивает Попову свою пухлую желтоватую руку:

– И меня зовите просто – Джин!

Валентин смотрит на протянутую руку и не знает, что ему с нею делать: то ли поцеловать ее, то ли ну ее на фиг! Если бы Таня, переводчица, протянула бы ему свою изящную ручку с крашеными ноготками, тут бы он сообразил, что делать.

А Джин, хитрюга, не убирает свою пухлую лапу. И лукаво взирает на Попова: дескать, чего ждешь? Поди, не целовал еще, бородатый русский, ручку у американки?!

А мне смешно! Придется Вальке эту ручонку поцеловать! Никуда не денешься!

И что делает Попов? Этот почти гений режиссуры, этот будущий Юл Бриннер? Достает из кармана пиджака небольшую деревянную матрешку – откуда он ее взял, черт его знает! – и всовывает эту матрешку в ладонь Джин со словами:

– У нас в России принято дарить дорогим гостям русскую матрешку! Бери, Джин, на счастье! Она тебя оберегать будет!

Таня перевела. И Джин зарделась от радости. И несколько мгновений любовалась матрешкой, яркой, как цветок.

После этого все как-то повеселели. Даже сдержанная переводчица Таня. А я сижу, смотрю на нее и думаю: чего она такая сдержанная, лишней шутки себе не позволит? Несомненно, с Лубянкой дружбу водит. Вот, думаю, всегда так: если красивая баба, обязательно у кого-то на крючке сидит! На Лубянке таких для проверки на вшивость тренируют. А нас-то чего с Валькой на вшивость проверять? Мы не военные, не космонавты, мы секретов не знаем!

Поворачиваюсь к Попову и спрашиваю:

– Валь! Тебе известны какие-либо военные секреты?

– Нет.

– Мне тоже.

И тогда говорю переводчице:

– Таня, мы не знаем военных секретов!

Поняла она меня или нет, но засмеялась.

Подъехали к зданию Союза кинематографистов. Вышли. Огни празднично горят над входом. Легко дышится.

Поднялись всей компанией на четвертый этаж в ресторан.

Прошли в зал. Дамы, предварительно прихорошившись в туалете, идут впереди, мы с Поповым сзади.

Я-то человек тогда еще малоизвестный для местной публики, а вот Валентина узнают в лицо. И не только кинематографисты. Но и официантки. Улыбаются ему.

В танцевальном пируэте возникла перед нами дежурная по залу Галя – крупная, добродушная, с честными глазами овцы, из той редкой породы, что не накручивают счета клиентов, а в случае чего и червонец взаймы дадут, и в такси, если надо, посадят!

– Сколько вас будет? – спрашивает.

– Все здесь! – отвечает Валька. И добавляет с важным видом: – Мы, Галя, должны накормить иностранных гостей. Дело чести! Вот знаменитая актриса американского кино Глория Свенсон и с нею ее подруга Джин, внебрачная дочь бывшего американского президента Трумена! – И к переводчице: – Таня, это можно не переводить…

– Валь! – толкаю Попова в бок. – Чего ты несешь?! Какой Трумен? Втянешь нас в очередной Карибский кризис!

– Есть свободный резервный столик, – говорит сдержанная, вышколенная Галя. – Я вас отведу…

А Глория и Джин, и Татьяна с ними, остановились на входе и, забыв о нас, во все глаза оглядывают зал. Людей за столиками. Очень интересно! Особенно американкам. Что за публика в ресторане, в котором проводят время советские деятели кино?

И зал, надо сказать, ответно оглядывает их. Кроме тех, конечно, у кого уже линия налива перешла норму.

Следует сказать, что ресторан Дома кино в те годы был заведением весьма знаменитым! И даже больше – культовым! И атмосфера, и кухня там были на высоте! Публику туда тянуло, как мух на мед. Таких мест на всю Москву было два-три, не более! Дочь генсека Брежнева Галина любила сюда приходить со своими фаворитами! Космонавты приезжали провести свободный вечер. Гости и участники Московского кинофестиваля любили здесь покутить. Не говоря о прочих! Отсылаю интересующихся историей ресторана к известному роману «Большое кино», там есть ряд вдохновенных страниц, посвященных этой чудесной обители, занимавшей столь важное место в жизни кинематографистов нескольких поколений…

Пока мы шли к резервному столику, меня ухватила за локоть Вика Федорова, студентка актерского факультета нашего института, бывшая тогда очень популярной после того, как сыграла главную роль в фильме «Двое». Она сидела с каким-то мужиком за столиком у окна. Слегка нетрезвая.

– Соловей! – прошипела она, удивленно округлив глаза. – Вы что, не могли с Поповым найти себе баб помоложе?

– Это не бабы! – оскорбился я. – Это американская кинозвезда Глория Свенсон! И с нею ее подруга.

– Если это Глория, тогда я Одри Хепберн!

Но я уже был далеко, у столика, за которым рассаживались наши гостьи и Попов.

Американки долго изучали меню. Таня обстоятельно рассказывала им, из чего приготовлено то или иное блюдо. Американки советовались друг с другом, а потом с Таней, что взять. Остановились на салате из свежих овощей (овощи, казалось им, самое надежное) и судаке «орли». К этому заказали бутылку красного вина. По части еды Таня присоединилась к гостьям. Попросила принести ей то же самое.

Но мы с Валентином решили идти своим путем. Не для того мы потратили столько времени и сил, чтобы есть овощи и судака, даже если он «орли»! Первым делом мы заказали бутылку водки. На закуску – сельдь с отварным картофелем, маринованные грибы с луком, мясной рулет с черносливом. И на горячее – филе по-суворовски.

– Что такое «филе по-суворовски»? – спросила Глория.

– Кусок говядины с кровью, – объяснил я.

– Это понятно. Но почему «по-суворовски»?

Мне на помощь пришел Попов:

– В России был полководец – Суворов. Побеждал во всех сражениях. В его честь филе и назвали. Суворов всякий раз, одержав победу, возвращался к себе в лагерь и, желая немедленно утолить голод, хватал из телеги с провиантом сырую говяжью ляжку, зубами вырывал из нее кусок мяса и тут же его проглатывал!

– Правда, что ли? – спрашиваю я.

– Ну.

– Фи! – сказала Глория. – Как можно есть мясо, к тому же сырое! Это негигиенично. И негуманно – убивать животных! Это у человека с варварских времен!

Официантка принесла закуски, вино, водку. Разлила напитки по бокалам и рюмкам. Мы с Поповым предложили выпить за гостью из Америки и ее спутницу. Женщины не возражали.

После первой рюмки кровь энергичнее пошла по жилам, время покатилось быстрее. Выпили по второй. Кажется, за дружбу между американским и советским народами.

К нашему столику подошел один из местных завсегдатаев, из тех, кто, испытывая недостаток в деньгах, приходит в ресторан каждый вечер, чтобы подсесть к кому-либо из знакомых за столик и выпить рюмку водки за чужой счет. Таких обычно не прогоняют. Незваный гость, судя по всему, был хорошо знаком с Поповым и приветствовал его, обращаясь к нему по имени.

– Разрешите присесть? – спросил он, оглядывая нас, и, не дожидаясь приглашения, ухватился руками за спинку свободного стула.

– Лёня! Стоп! – решительно остановил его Валентин. – У нас важный разговор! Эти дамы – иностранки! Оставь нас одних.

– Какой же может быть важный разговор, если вы водку пьете? – удивился незваный гость, все еще не выпуская спинку стула из рук.

– Представь себе! Мы ведем переговоры… Вот переводчица тебе это подтвердит…

Незваный гость пожал плечами, поставил стул на место. Судя по выражению его лица, он не очень-то поверил в историю с переговорами. И удалился обиженный.

– Чего он хотел? – спросила Глория.

– Получить автограф, – пояснил Валька. – Я сказал: в другой раз!

Глория удивленно повела бровью.

– Неужели он меня знает? Когда я была знаменитой, его еще не было на свете! Разве только он видел мой фильм «Бульвар Сансет».

– У нас многие смотрели «Бульвар Сансет»! – заявил я, желая сказать Глории приятное.

Попов налил женщинам вина. Улыбнулся многозначительно Джин. Подмигнул Тане. Я налил себе и ему водки.

– Я поняла, – сказала Глория, – у вас, у русских, прежде чем выпить, надо что-то сказать… Без предварительных слов вы не пьете… Позвольте тогда и мне сказать, милые молодые мужчины…

Но сказать Свенсон ничего не успела.

В это время – бог ты мой! – ко мне бросается… Кто бы вы думали? Иннокентий Смоктуновский! Я даже не видел, что он находится в зале. С ним двое мужчин: первый – худощавый, лет сорока пяти, с благородной внешностью аристократа, второй – с красной физиономией, навеселе, в хорошем импортном костюме.

– Сережа! – громко восклицает Смоктуновский.

Я оглядываюсь вокруг: может, ему нужен кто-то другой? Нет, я. Я поднимаюсь со своего места, делаю шаг навстречу.

Широко раскинув руки и радостно улыбаясь, он заключает меня в свои объятия. Прижимает к груди. Я растерян. Как и многие, я восхищаюсь ролями Смоктуновского в кино, считаю его гением, но точно знаю: до этой минуты мы были незнакомы с ним.

– Сережа! – восторженно продолжает он. – Я был во ВГИКе и посмотрел твой дипломный спектакль «Луна для пасынков судьбы»! Я в полном восторге! Так О’Нила никто еще не ставил! Кинопавильон, мизансцены на лестницах, ведущих на колосники! Это здорово! Большой успех! Ты сам не понимаешь, какой ты молодец! Товстоногов и Эфрос отдыхают! Верь мне! – И трясет меня за плечи.

Мужчина с внешностью аристократа, идущий за ним, хватает мою руку и начинает ее пожимать. И что-то при этом быстро говорит не по-русски. Третий человек – выяснилось, он переводчик – начинает переводить. Тоже восторженные слова по поводу моего спектакля.

– Это – Джорджо Стреллер, итальянский театральный режиссер, – объясняет Смоктуновский, приобняв мужчину за плечи. – Мы были вместе на твоем спектакле! Он тоже под большим впечатлением!

– Си, си! – кивает Стреллер.

– Он хочет предложить тебе работу в своем театре, – продолжает Смоктуновский.

Тут в разговор опять вступает переводчик.

– Да, да, сеньор Стреллер приглашает вас в свой «Пикколо-театр»… Он предлагает вам поставить «Калигулу» Камю. Господину Смоктуновскому предложена главная роль в этом спектакле!

– Си, си! – подтверждает Стреллер. Глаза его блестят.

После чего Смоктуновский вновь принялся трясти меня за плечи. А Стреллер громко зааплодировал, подтверждая свое восхищение.

Вслед за Стреллером похлопал в ладоши переводчик, за ним Валька Попов… А потом стала аплодировать и публика в зале, что сидела ближе к нам. Как рассказывал мне потом Павел Тимофеевич Лебешев, человек решительных взглядов и поступков, находившийся в это время в ресторане с рюмкой водки в руке, народ в зале решил, что кого-то поздравляют с юбилеем. И почему в таком случае не похлопать – за компанию? Подумали, что этот «кто-то» – молодящаяся старуха, сидящая в центре стола, к которому подошел сам Смоктуновский, человек, после Гамлета и Деточкина из «Берегись автомобиля» узнаваемый всеми. Кто-то пустил слух – опять же по утверждению того же Лебешева, – что молодящаяся старая дама является женой премьер-министра А. Косыгина, отчего аплодисменты стали еще жарче. Какой-то пьяный даже крикнул: «Привет Алексею Николаевичу!» – то есть Косыгину.

Глория Свенсон и Джин в недоумении наблюдали за происходящим, не понимая, кому хлопают и за что. Пока Татьяна не объяснила им, в чем дело.

Я в эти минуты чувствовал себя крайне неловко.

– Вот, – говорю Смоктуновскому и Стреллеру, – разрешите вам представить звезду американского кино – Глорию Свенсон! И госпожу Джин…

– Саймон! – подсказала Татьяна, видя мою заминку.

Если при упоминании имени Свенсон на лице Иннокентия Михайловича не отразилось ровным счетом ничего, то Стреллер с большим интересом уставился на американку – итальянец, несомненно, знал, кто она такая; вероятно, видел в детстве фильмы с ее участием. Да и «Бульвар Сансет» наверняка не прошел мимо него.

Все трое, включая поддатого переводчика, поприветствовали американок глубоким театральным поклоном. И, извинившись за вторжение, удалились. Смоктуновский предварительно шепнул мне: «Сережа! Будет свободная минутка, подойди к нашему столику. Продолжим разговор по поводу „Калигулы“».

– Надо выпить! – заявил Попов, когда Смоктуновский с компанией удалились. – Ты хоть знаешь, кто такой Стреллер? – спросил он меня.

– Догадываюсь…

– Ну, Серега, тебе и прет! С тебя коньяк!

– Поздравляю! – сказала Таня.

И как-то многозначительно улыбнулась.

«Завтра на Лубянке, – подумал я, – на столе у полковника Иванова, Петрова, Сидорова… будет лежать бумага о том, что меня вербуют итальянцы…»

Все выпили без тоста, не вспомнив о том, что Глория ранее выразила желание сказать несколько слов.

После сцены с неожиданным явлением, наподобие святых, Смоктуновского и Стреллера она стала как-то более внимательна ко мне. Попросила меня сесть поближе к ней, что я и сделал.

С этой минуты Свенсон вела диалог практически только со мной. Что-то спрашивала о моих родителях, о моей жизни, об учебе в институте. О том, что за спектакль я поставил, который так возбудил Стреллера (Смоктуновский был для нее фигурой неизвестной). И что я собираюсь делать в дальнейшем. «Вот, мне предложили „Калигулу“», – скромно поведал я. Она сказала, что не знает, кто такой Камю. А я все время думал, как бы мне аккуратно свалить и отправиться в другой конец зала, где сидели Стреллер и Смоктуновский, чтобы продолжить разговор о столь лестном предложении, сделанном мне, вчерашнему студенту.

А Глория словно нарочно не хотела меня отпускать, и когда я пару раз порывался встать, прихватывала мою руку и крепко держала ее в своей. («У вас что, любовь?» – спросил в конце вечера Лебешев с мрачным выражением лица, вглядываясь в меня через толстые стекла своих очков.) Глория сказала, что мечтает сняться в фильме, где будет много молодых актеров, а она сыграет Викторию, покойную королеву Англии, на закате ее жизни. А я все думал, как же мне сбежать на пять минут. И поглядывал выразительно на Вальку Попова, чтобы тот подменил меня. И туманно намекнул ему пару раз на это. Сказать впрямую я не мог. Но Попов, занятый едой и переглядкой с Татьяной, которая переводила слово в слово наш разговор с Глорией, не замечал моих взглядов и не понимал намеков. Или не хотел понимать. Единственным спасением в этой ситуации была водка, которую мне не возбранялось пить. Что я и делал, чтобы не свихнуться от отчаяния. Попов заказал дополнительно еще триста граммов «Столичной». «Что же ты, елки зеленые, – попенял я ему впоследствии, – не взял Глорию на себя, когда мне это было так необходимо?! Она же как клещ в меня вцепилась!» – «А я откуда знал? Ты купаешься в славе… Стреллер, Смоктуновский… Сама Глория Свенсон оказывает тебе знаки внимания! А мы – люди темные, интригам не обучены! Так что, брат, извини!»

В общем, запьянел я в скорости, размяк и как-то успокоился… И больше не рвался в конец зала, где сидели два гения – Стреллер и Смоктуновский. Когда все же под предлогом посетить туалет я освободился от Глории и нетвердой походкой двинулся через зал в направлении выхода, ни Стреллера, ни его краснолицего от водки переводчика, ни Смоктуновского за столом уже не было. Увы!

Понапрасну в течение месяца я ждал от кого-нибудь из них звонка или какого-либо послания, призывающего меня продолжить разговор о постановке в «Пикколо-театре» спектакля «Калигула» по пьесе Камю. Ни звонка, ни послания не было. Оба исчезли с концами, словно в тот вечер в ресторане находились не они, а их фантомные двойники.

Лебешев, встречая меня после этого случая, всякий раз говорил мне язвительно, с мрачным видом одно и то же: «Как же так? Такой успех, а Стреллер даже бутылку тебе не поставил!» А относительно несостоявшейся поездки в «Пикколо-театр» объяснял: «Не бери в голову! Уверен, итальянец тут ни при чем. Мы же не знаем, как там и что… Может, Стреллер искал связи с тобой, пытался наладить концы, а мужики с Лубянки ответили ему, что у тебя другие планы! Что тебе предстоит постановка во МХАТе или оперы в Большом… Такое не раз бывало!»

Через год я снял на «Мосфильме» свою первую картину. А Иннокентий Михайлович Смоктуновский сыграл вместо Калигулы чеховского дядю Ваню, и не в «Пикколо-театре», а в фильме режиссера А. Кончаловского. Такая вот вышла история.

Что же касается Глории Свенсон, мы некоторое время переписывались с нею. Выяснилось, что она очень интересно мыслит. Читала когда-то Жан-Жака Руссо. Однажды она прислала мне подарок. Роберт Редфорд, находившийся проездом в Москве, привез мне от нее золотые запонки с английской буквой «S» на каждой.

– Как ты думаешь, что это означает? – спросил я Попова.

– Соловей, Свенсон… Вечная любовь, – ответил он.

– Дурак!.. А еще Юл Бриннер.

На этой веселой ноте и позвольте завершить эту книгу. Впрочем, это не всё. Есть еще биографический «фиговый лист». Куда же без него! Обычно его помещают в начале. Но мне подумалось, что будет лучше, если читатель ознакомится с ним в самом конце.