Корчак был далек от узкоконфессионального подхода, но при этом признавал за каждым ребенком право на выбор своего пути к Богу в соответствии с его семейными традициями. Отсюда его заметки «Наедине с Господом Богом» – с подзаголовком «Молитвы тех, кто не молится».

«Догмой могут быть земля, костел, отчизна, добродетель и грех, могут быть наука, общественно-политическая работа, богатство, борьба, а также Бог как герой, божок или кукла. Не во что, а как веришь»[12].

Последнее для педагога важнее всего. Корчак продолжает: «Я полагаю, корни многих неприятных сюрпризов в том, что одному дают десять высеченных на камне заповедей, когда он хочет сам выжечь их жаром своего сердца в своей груди, а другого неволят искать истины, которые он должен получить готовыми. Не видеть этого можно, если подходить к ребенку не с „я из тебя сделаю человека“, а с пытливым „каким ты можешь быть человеком?“»[13]

Чья духовность «духовнее»?

Он вошел в кабинет в полном облачении и широко перекрестил пространство моего обитания. С достоинством сел на предложенное кресло, а затем вкрадчивым голосом, но твердо предъявил ультиматум: «Моя дочь не будет посещать уроки литературы в тот период, пока там проходят роман Булгакова „Мастер и Маргарита“. Дочка священника не может изучать это евангелие от дьявола. Вы не возражаете?» Последняя фраза была высказана явно из вежливости. Куда там возражать. В памяти вспыхнула провидческая строка из Иосифа Бродского, написанная задолго до нашего религиозного ренессанса: «Вот приходит православный. Говорит, теперь я главный». С одной стороны, он родитель – ему и решать. С другой – сегодня не пришелся ко двору Булгаков, завтра отвергнут Л. Н. Толстого, у которого, как помним, были проблемы с ортодоксией. Что останется тогда от русской культуры? Да и вообще, при чем здесь православие? Обскурантизм, иными словами, узость, мракобесие и крайне враждебное отношение к просвещению, не имеющие ничего общего с подлинной верой, возможны в рамках любой конфессии. Но об этом чуть позже. А пока вспомним слова другого православного священника, убиенного Александра Меня. На вопрос, является ли роман Михаила Булгакова евангелием от Воланда, он заметил: «Роман имеет к Евангелию весьма отдаленное отношение. Это не трактовка, не интерпретация, а просто другое и о другом. Видимо, Булгаков сделал это сознательно. Его прежде всего интересовала тема человека, „умывающего руки“. Это огромная трагическая тема всего XX века. Никогда еще это невинное занятие не принимало столь зловещего характера и таких широких всемирных масштабов». Тем не менее вступать в философско-религиозный диспут со священнослужителем я не стал и дал согласие на временное непосещение его дочерью уроков литературы.

Когда за батюшкой закрылась дверь, я крепко призадумался о том, что же с нами происходит. Да, существует серьезная проблема восстановления утраченной идентичности. Нам всем приходится наращивать корни, искать опору в святынях, без которых не удерживается «ценностей незыблемая скала» (О. Э. Мандельштам). Но почему на этих путях мы чаще всего принимаем за веру отцов их вражду и ненависть друг к другу, а вместо Духа вероучения держимся за букву? Так проще. Но простота хуже известно чего.

В одной из школ с так называемым этнонациональным компонентом автор этих строк увидел приказ директора, запрещающий изучение сказки «Три поросенка» в начальной школе в силу некошерности персонажей. Некошерным оказался также Колобок, поскольку замешен на сметане. Звучит как анекдот, но, к сожалению, это правда. Спрашивается, кто сам себя загоняет в культурное гетто? В другой гимназии прошел семинар православных физиков, определивший своеобразную педагогическую сверхзадачу: каждый урок физики должен приводить к идее бытия Божьего. Как это коррелируется с заповедью «не поминай имя Господа Бога своего всуе»? Наконец, не так давно умиленные средства массовой информации сообщили о том, что настоятель одного из монастырей договорился с РАО «ЕЭС России» о божеских ценах на энергоносители для своего богоугодного заведения. Вероятно, само собой разумеется, что для школ и больниц эти цены могут быть безбожными и даже дьявольскими. Воистину не ведаем, что творим! Глупо и бессмысленно спорить о том, чья духовность духовнее. Это прекрасно понимали мученики веры.

Один из них – протестантский пастор Рихард Вурмбрандт, претерпевший издевательства и пытки сначала в фашистской тюрьме, а затем в застенках социалистической Румынии. Его мучения продолжались свыше двух десятилетий! В очередной раз находясь на краю гибели, пастор записал: «Мы поняли, что число наших конфессий можно было сократить до двух: первой из них стала бы ненависть, которая использует обряды и догмы, чтобы нападать на других. Другая – любовь, которая позволяет очень разным людям познать их единство и братство перед Богом»[14]. Протестантскому пастору из сталинских лагерей вторит православный священник Сергий Желудков: «Бог – один. Он всем помогает».

В нашей школе обучаются дети двадцати двух национальностей. Поэтому считаю, что разговор о соотношении светского и религиозного образования в государственной школе крайне важен и актуален.

Приведу конкретный пример. В разгар учебных занятий завуч выловил под лестницей четверых старшеклассников. Нет, они не курили и не хулиганили: в положенное время они совершали намаз, по этой причине прогуливая занятия. С «идеологическими» прогульщиками произошел краткий, но напряженный диалог.

– Вы не уважаете наши чувства верующих!

– С какой стати я должен принимать их в расчет, когда вы прогуливаете занятия по неуважительной причине? В нашей школе учатся молодые люди двадцати двух национальностей. К примеру, что прикажете делать, коль скоро иудеи откажутся сдавать ЕГЭ в субботу, а вы, соответственно, в пятницу? Между прочим, у нас светская школа, где нет разделения по вере.

– Вы нарушаете закон об уважении чувств верующих!

– Стоп! Предположим, один из вас, окончив школу, станет машинистом локомотива. Наступает время молитвы – что вы будете делать?

– Остановлю поезд и совершу намаз.

– Но ведь на твой поезд сели люди и заплатили деньги, чтобы вовремя доехать до своего пункта назначения. Зайдем с другой стороны. Ты лежишь на операционном столе, и тебя оперирует врач-мусульманин. В разгар операции он отходит от операционного стола и начинает пятничную молитву, предоставляя тебе возможность благополучно отправиться в мир иной. Как тебе такая перспектива?

– Я буду думать и консультироваться в мечети!

– В мечети тебе, скорее всего, посоветуют не нарушать религиозные установки. Не лучше ли тебе перевестись в школу с национальным компонентом? Такие в Москве есть.

– А у вас учат лучше.

– А я скажу так: выбирай себе, дружок, один какой-нибудь кружок. Повторяю, у нас светская школа, а в чужой монастырь со своим уставом лезть я не позволю. Для начала получите замечание за необоснованный прогул уроков, а в случае повторения схлопочете выговор и в завершение будете отчислены из школы.

Убежден: государственная школа должна оставаться светской. Это техника безопасности в многонациональном и поликонфессиональном государстве. Но быть светской вовсе не означает быть агрессивно атеистической. Хотя школа – не церковь. В ней, за исключением частных учебных заведений, может идти речь лишь о внеконфессиональном духовном воспитании. Следует четко осознавать границы внеконфессиональной духовной педагогики, не обладающей правом вступать на суверенную территорию богословия.

Не самым удачным представляется мне введение в четвертых классах предмета ОРКСЭ (основы религиозных культур и светской этики), когда одни дети идут на ислам, другие на православие, третьи выбирают светскую этику и так далее. Поправить эту ситуацию можно, периодически собирая детей, принадлежащих к разным конфессиям, вместе. К примеру, для православных детей будет полезно узнать, что ислам в переводе означает «смирение», а «джихад» – это не убийство врага, а убийство в себе греха. Кроме того, в одной из сур Корана написано: пусть все религии соревнуются друг с другом в добре. Цель этих общих сборов – профилактика ненависти и агрессии. Суть такого подхода однажды выразил подросток, увлеченный информатикой: «Я понял. Бог – один, провайдеры разные».

Надеюсь, приведенных примеров достаточно, чтобы убедиться в актуальности подходов Януша Корчака к тонким вопросам религиозного воспитания.