Простимся с Аксиньей Егорьевной.

Ее портрет сняли с Доски Почета. Она свое отработала.

В апреле я, сколько мог, следил за ее домом, старался отвести весенние ручьи, чтобы не залило подвал, даже и в сам подвал слазил, посмотрел, не сочится ли где, а как сошел снег и прошла большая вода, поставил рухнувший было плетень, ограждавший ее огород со стороны улицы, — думал все, что кто-то из ее дочерей приедет либо дом продавать, либо еше напоследок огород засадить.

Но не знаю, как это бывает, а без хозяина дом и вправду сирота. То ли я плетень плохо поставил, то ли еще где были дыры, но на участке стали появляться ежедневно чьи-то голодные овцы, бродячие свиньи и целый выводок шумливых гусей. Никто из родственников не ехал, и я уже с печалью предвидел, как на будущий год участок зарастет сорняками, амбар покосится и через огород мальчишки протопчут дорожки по всем направлениям... Но все оказалось иначе.

В середине апреля ко мне пришел колхозный скотник, — он хоть и жил через улицу, но мы были мало знакомы. Я знал только, что у него восемь детей — и всех этих мальчиков и девочек я всегда отличал от других деревенских ребятишек, но не мог отличить друг от друга, такие они все были рыжие и веснущатые — в отца.

— Вы на участок претендуете? — спросил он.

— На какой?

— На Оксин.

— Нет, не претендуем.

— Тогда я его займу, что ли, — как бы безразлично заметил он.

Но уходя не выдержал безразличного тона:

— Земля тут больно хороша. Раньше конный двор был — на два метра унавожена. Оксе повезло в жизни... Тут картошка пойдет.

И он вышел радостный, что ему досталась такая земля, что ему тоже повезло в жизни.

Москва