Семейство Мамонтовых направилось в Италию. Первой выехала Елизавета Григорьевна с детьми – супруге Саввы Ивановича все никак не удавалось избыть скорбь по умершему сыну. В этом, рассудили Мамонтовы, могло бы помочь путешествие в Италию – то место, где когда-то они, будучи молодоженами, проводили медовый месяц. Елизавета Григорьевна с дочерями выехала в Рим; вскоре к ним присоединился Савва Иванович в компании Врубеля.
Среди русских, отправлявшихся в вояж по Италии, Савва Иванович мог по праву считаться знатоком этой южной страны. Он не раз бывал в Риме, в Милане обучался оперному вокалу. Мамонтов живо интересовался нравами, обычаями и жизнью итальянцев, видел и знал гораздо больше заурядного туриста. Поэтому он не просто привозил с собой в Италию друзей и компаньонов. Он делился с ними знаниями, обучал их и имел на это полное право.
Именно так, с образовательной целью, в компании Мамонтова Италию посещали в разное время Коровин и Шаляпин, Костенька и Феденька, как ласково называл их сам Савва Иванович. Но с Врубелем дело обстояло иначе. Начиная с того, что его Мамонтов никогда не называл Мишенькой. Михаил Александрович – только так и не иначе – ехал в компании Мамонтова как равный, на положении советника по искусству.
Свою роль сыграли возраст, особенные знания и опыт Врубеля – ведь он путешествовал и изучал искусство еще до того, как познакомился с Мамонтовым. Сыграла и его особенная, независимая позиция – будучи не согласен, Врубель не стеснялся спорить. Савва Иванович не всегда понимал мысль Врубеля до конца, но мнение странного на первый взгляд художника он неизменно находил убедительным и достойным внимания. Быть может, разгадка крылась в том, что Врубель не казался Мамонтову ни корыстолюбивым, ни тщеславным – Михаила Александровича занимали только искусство и творческий поиск, причем занимали без остатка.
В Риме Врубель и Мамонтов немало времени провели, изучая изделия и работу местных керамических мастерских – этот опыт они собирались привезти с собой в Абрамцево. И действительно, у мастеров-итальянцев было чему поучиться – они не только копировали изделия древних римлян, но изучали, бережно хранили и всячески старались развить наследие своих прославленных предков. Работали в Риме и резчики по дереву, но здесь Мамонтов и Врубель оказались единодушны – у них русским мастерам перенять нечего.
Настоящие разногласия, плавно переходившие в споры, и споры, которые вскоре превращались в баталии, начинались тогда, когда речь заходила о живописи.
Иначе и быть не могло. В вопросах керамики Врубель, хотя, казалось бы, и не обученный, вполне мог считать себя мастером. С глиной и глазурью в руках, у открытого жерла гончарной печи Врубель был полностью уверен в себе и совершенно спокоен. Он не сомневался, что его трудов и находок ждут, что их поймут и примут, примут благосклонно. Их не станут высмеивать, о них не будут злословить.
Занимаясь керамикой, новым для себя направлением, Врубель не сталкивался с тем, что долгие годы преследовало его в живописи, из-за чего он даже после многих лет небезуспешного труда и обучения не мог ощутить твердой почвы под ногами. Вернее, почва была, но его, надежно стоящего на ней, нипочем не хотели замечать. Живописец Врубель как будто не существовал для ценителей и критиков. Если же и случалось художнику попасть на их суд, он мог рассчитывать в лучшем случае на вердикт «виновен, но достоин снисхождения». В чем именно винили Врубеля, уже не имело значения. Вина свойственна преступникам, а преступлений против чего-либо Врубель не совершал и твердо знал это. Поэтому неприятие Врубеля-живописца наносило раны его самолюбию – пускай и надежно укрытому под маской невероятной сдержанности. А боль, как ее ни скрывай, остается болью. И боль способна ожесточить.
И не было ничего удивительного в том, что в критике живописи Врубель, обыкновенно чуждый злословия, делался едким и даже беспощадным на язык.
В Риме Мамонтовы посетили музей, где экспонировались работы художника Доменико Морелли – современного мастера, весьма популярного не только в столице, но и по всей Италии. Врубелю и раньше доводилось видеть репродукции работ Морелли – почти все они были написаны на библейские сюжеты и прочие религиозные темы. Итальянцы наперебой восхищались ими, с упоением отыскивая скрытые смыслы, перекличку древности и современности, политические и социальные аллюзии. Иначе и быть не могло – молодость Морелли пришлась на бурную эпоху Рисорджименто, когда раздробленная Италия собиралась в единое королевство. Врубель знал об этом, но ничего не мог поделать – что в репродукциях, что в оригиналах Морелли он видел обыкновенные жанровые полотна, каких много, и считал их весьма посредственными.
Но не посредственность картин Морелли сердила Врубеля, а тот восторг, который они вызывали у публики, даже у просвещенных Мамонтовых. И он не стеснялся говорить об этом вслух, всякий раз горячо и остроумно распекая итальянского живописца.
Савва Иванович выслушивал речи своего советника молча – он воспринимал их как своего рода учебное пособие и тщательно обдумывал каждое слово, каждое замечание, озвученное Врубелем. Мамонтов понимал, что художник такого рода не станет критиковать другого художника напрасно. Понимал Мамонтов и то, что Врубель не завистлив. Поэтому он разглядывал картины Морелли, так восхищавшие его в молодые годы, и слушал Врубеля, не перебивая его и не вступая в споры.
Но вот Елизавета Григорьевна, преданная поклонница работ итальянского мастера, не скрывала своего возмущения. Ее, всегда сдержанную и даже строгую, выводили из себя критические замечания Врубеля – госпоже Мамонтовой казалось, что некий выскочка посягает на святое. И делает это не иначе как от вздорного характера и неумеренного, на ее взгляд, употребления вина.
Увы, неприязнь Елизаветы Григорьевны к Врубелю росла не только на почве разногласий по поводу работ Морелли. Поэтому древняя латинская мудрость De gustibus non est disputandum не смогла бы примирить ее со строптивым художником.[20]
Во-первых, о Врубеле с восторгом отзывался покойный Дрюша, пока был жив, и Елизавета Григорьевна испытывала ревнивые чувства. Теперь, когда Дрюшу настигла безвременная смерть, Врубель невольно оказался живым напоминанием о нем, и напоминанием весьма болезненным. В Италии Врубель отчего-то постоянно рвался беседовать с ее дочерью Верой и то и дело норовил если не написать ее портрет, то хотя бы придать сильнейшее сходство с Верой кому-нибудь из своих героинь. И это внимание, пускай вполне невинное и не выходящее за рамки приличия, тоже начало раздражать Елизавету Григорьевну.
Во-вторых, Елизавета Григорьевна была весьма религиозной женщиной. Молодые члены Абрамцевского кружка со временем даже разделились на два своеобразных лагеря. К ней, истово верующей, примыкали «православные». Тех же, кто не исполнял всех строгих правил и обрядов, предписанных церковью, не совершал ежедневных молитв и не соблюдал постов, кто более вдохновлялся античностью, нежели христианством, Елизавета Григорьевна мысленно записала в «язычники» и отдалилась от них настолько, насколько это было возможно. И неудивительно, что Врубель оказался среди вторых. Подливало масла в огонь и стремление Врубеля рисовать демонов, которых Елизавета Григорьевна, сколько ей ни объясняй, неизменно считала чертями. Неудивительно, что «язычники» потянулись к тому, кто принимал их и разделял их взгляды, – к Савве Ивановичу.
Между Саввой Ивановичем и Елизаветой Григорьевной с недавнего времени наступил разлад, скрыть который уже не представлялось возможным. И в этом была третья причина неприязни госпожи Мамонтовой ко всем «язычникам» и особенно к Врубелю, которого она называла «безбожником и пьяницей», «одним из несчастий нашей семьи» и еще парой-тройкой не самых ласковых определений.
Когда очередной разговор о живописи коснулся Доменико Морелли, долгая язвительная отповедь Врубеля не заставила себя ждать.
Врубель обстоятельно, по множеству пунктов расписал, отчего Морелли – посредственный художник.
Савва Иванович глубокомысленно промолчал, обдумывая услышанное.
Возмутилась, оставив привычную сдержанность, Елизавета Григорьевна, а Врубель, как будто почуяв отклик, принялся распекать итальянца с удвоенной силой.
– Полноте, Михаил Александрович. – Вера Мамонтова встала на сторону своей матушки. – Вы, верно, просто завидуете более удачливому собрату по искусству.
– Да хранит меня судьба от такой удачи! – гневно сверкнул глазами Врубель. – Я, воля ваша, скорее начну расписывать ромашками цветочные горшки, чем опущусь до такого!
– Ну, зачем же так резко. – Вера попыталась свести спор к шутке. – Разве кто-то запретит вам писать полотна так, как вы сами считаете нужным? Так вот, пишите. И подписывайте их Monelli.
– Почему Monelli? – удивился Врубель.
– Ну, в первую очередь это должно примирить вас с Морелли, на которого вы так неистово нападаете. Исключительно по созвучию. Ведь нельзя же, в конце концов, проводить жизнь в ненависти, это не по-христиански. Во вторую очередь словом monelli здесь, в Риме, называют воробьев.
– Не слышал, – холодно отвечал Врубель. – Да и при чем тут воробьи?
– Так ведь это значение вашей собственной фамилии, Михаил Александрович! Врубель, точнее, wróbel – «воробей» с польского, вы ведь не станете отрицать?
Все рассмеялись. Врубель прищурился, глядя перед собой, и молча постукивал чайной ложечкой по столу – нехитрый каламбур из уст девушки, похоже, внезапно озадачил его.
– Будь по-вашему, Вера Саввишна, – сказал он, когда смех отзвучал. – Вы подали мне идею.
Врубель работал целую ночь. Утром после завтрака он пригласил Мамонтовых в комнату, служившую ему мастерской, и показал великолепный портрет, написанный акварелью. С портрета смотрел немолодой, величественный мужчина в красной мантии и берете – настоящий итальянский вельможа эпохи Возрождения. В нем без труда угадывался Савва Иванович.
В правом нижнем углу акварели красовалась подпись, начертанная угловатыми буквами, какими обыкновенно подписывался Врубель. Надпись гласила: «Minоlli».
– Браво, Михаил Александрович! – одобрительно кивнул Мамонтов, и все домочадцы Саввы Великолепного присоединились к похвалам.
– Однако вы, похоже, перепутали буквы, – заметила Елизавета Григорьевна, указывая на надпись. – Вместо Monelli написали Minоlli. Усталость тому виной или обыкновенная рассеянность?
– Ни то и ни другое, Елизавета Григорьевна, – спокойно ответил Врубель. – Я написал ровно то, что хотел написать.
– Но что означает это слово? Признаюсь, я не слышала такого раньше!
– Я тоже, – вступил Савва Иванович. – Оно как будто означает того, кто минирует.
– Стало быть, подрывник, бомбист? – переспросила Елизавета Григорьевна. – Или, в широком смысле слова, смутьян, нарушитель спокойствия, все верно?
– А кто я, по вашему мнению? – с вызовом в голосе спросил Врубель.
«Мужчину в берете» Мамонтовы оценили исключительно высоко – наравне с «Девочкой с персиками», на которой Серов изобразил еще маленькую Веру Мамонтову. Портрет кисти «художника Минолли» украшал хозяйский дом в Абрамцеве долгие годы, пока не сгинул без следа в годы Великой Отечественной войны.