Савва Мамонтов и Врубель направлялись к зданию гончарной мастерской.

– У меня есть одно соображение, Михаил Александрович, – заговорил Мамонтов. – Насчет искусства. Вас, говорят, не впечатлила выставка в Москве? Та, что на Ходынском поле?

Мамонтов говорил о Выставке произведений искусства и промышленности Франции, что как раз проходила в Москве и вызвала небывалый ажиотаж. Посетил выставку и Врубель – он, судя по всему, остался недоволен.

– Ничего особенного, – покачал головой художник. – Много шума из ничего, если угодно. Из положительных черт – атмосфера праздника на весь город да парижский лоск. А по художественной части – ничего особенного. Я и прежде не ходил на выставки. Не рвусь туда и сейчас. Мне нечем заниматься там.

– А здесь? – улыбнулся в усы Мамонтов.

– Абрамцево не оскудеет занятиями для художника!

– Так я о занятиях, Михаил Александрович. Вы, пожалуй, не станете спорить, что многие произведения искусства остаются непонятными для людей. А значит – невостребованными и неоцененными.

– Скажу вам больше, Савва Иванович. Мне начинает казаться, что настоящее искусство и должно быть непонятным. – Врубель еще не забыл, как обрушились московские критики на его иллюстрации к Лермонтову.

– Мне видится верной идея нести искусство в обыденную жизнь людей, – продолжал Мамонтов. – Не посредством выставок, хотя без них, пожалуй, обойтись не получится. А посредством художественного оформления повседневного обихода. Пускай приобщаются к прекрасному понемногу, незаметно для самих себя. Начав с малого, вскоре научатся понимать и ценить что-то большее.

– Я надеюсь, вы не о заурядных пейзажиках и натюрмортиках на стенах мещанских комнатушек? От этого до пошлости – пара шагов!

– Нет. Еще ближе к почве. Даже не картины, скорее оформление того, без чего невозможен быт. Фасады зданий, интерьеры комнат. Да хоть изразцовые печи! Вам доводилось видеть знаменитые ярославские изразцы?

– Кажется, понимаю. Вы имеете в виду декоративно-прикладное искусство?

– Именно! – громыхнул Мамонтов, широко улыбнувшись. – Именно его, дорогой Михаил Александрович! И заметьте – вы сами назвали его искусством!

– Не я, – поправил Врубель. – Термин давно введен в художественный обиход. Но я нахожу его совершенно верным. В работе декоратора немало места для развития искусства.

За деревьями показался бревенчатый дом с высоким крыльцом, зеленой крышей и мансардой.

– Вот взгляните хоть на резное убранство мастерской! Каково, а?

Мамонтов остановился, предлагая своему гостю полюбоваться. Врубель с удивлением заметил, что хотя и видел гончарную мастерскую уже не в первый раз и провел в ней уже многие дни, но до сих пор не рассмотрел здание как следует. Прежде он только неосознанно скользил взглядом по бревнам, улавливая цвета и структуру дерева. И только сейчас обратил внимание на узоры.

Архитектор не поскупился: наличники окон, причелины и ветреницы, столбики, на которых держалась крыша над крыльцом, – все было украшено затейливой деревянной резьбой, похожей на резные узоры народных умельцев. Особенное внимание досталось коньку крыши – там, где народные мастера чаще всего изображали конскую голову, архитектор расположил кругом резные дощечки, расходящиеся в разные стороны. От этого украшение конька напоминало то ли лучи солнца, то ли крылья ветряной мельницы.

– Очень красиво, – сказал наконец Врубель. – Странно, что Васнецов не в восторге от этого убранства.

– У Васнецова свое видение, как и у вас, Михаил Александрович, – пожал плечами Мамонтов. – Он успел проявить его здесь же, в Абрамцеве. Вы ведь видели его беседку.

– Ту, что избушка на курьих ножках? Конечно, видел. Она в целом похожа. Украшена иначе, но в этом нет ничего удивительного. В конце концов, в избушке на курьих ножках живет Баба-яга. А в теремках вроде этого – кто-то более светлый и радостный!

– Совершенно верно, Михаил Александрович. Когда речь идет о талантливо созданных вещах, я не разделяю их на лучшие и худшие. Пусть их будет много. Пусть служат общему делу!

– Я не знаток русской народной резьбы. Но мне думается, здесь она скорее напоминает стилизацию.

– Пусть так! Но она создает ощущение старинной, сказочной Руси! Той, в которую хочется верить, о которой хочется с гордостью рассказать тем, кто о ней еще не знает. Историческая правда – само собой, но то археология, я же говорю об искусстве! О романтическом образе прошлого! Взгляните на любой европейский народ – как они гордятся своим прошлым, как романтизируют его! И ведь это неизменно находит отклик у иностранцев. И народы – хранители прекрасной старины готовы уважать уже за нее одну, хотя это, безусловно, ошибка. Наших же реалистов, передвижников и прочих народников от искусства хлебом не корми, дай только изобразить нищету и убожество. Им как будто невдомек, что после за рубежом о нашей жизни будут судить именно по этим картинам.

– Вы не совсем справедливы к так называемым передвижникам, Савва Иванович. Мне даже захотелось вступиться за них, притом что я сам не разделяю их взглядов, – покачал головой Врубель. – Хотя в целом я согласен с вами. Иногда мне думается: на что бы они обратили внимание, не будь в жизни народа нищеты и убожества?

– Взять хотя бы тот же немецкий романтизм с его волшебными замками и рыцарями. – Савва Иванович говорил теперь вдохновенно, широко размахивая руками, так, будто перед ним стоял не один-единственный слушатель, но не меньше сотни. – А доводилось вам видеть настоящий, не волшебный замок – свидетель рыцарских времен?

– Да хотя бы в Выборге, – кивнул Врубель. – Суровое творение, более похожее на тюрьму.

– Тюрьма и есть, – кивнул Мамонтов. – А изначально, да, замок. Самый настоящий рыцарский замок. Но штука-то в том, что при слове «замок» многим представится нечто вроде Нойшванштайна, что в Баварии!

– Не бывал, – помотал головой Врубель.

– Под впечатлением от Нойшванштайна и его окрестностей Чайковский сочинил свой балет «Лебединое озеро». Нойшванштайн – чистейшей воды новодел текущего столетия, но, надо признать, новодел красивейший. Или взять Италию со всем искусством эпохи Ренессанса. Ведь итальянцев, пожалуй, знают в мире именно благодаря этому!

– Все так. Или взять хотя бы Вальтера Скотта. Ведь в отличие от Италии Шотландия не может похвалиться особенными шедеврами изобразительного искусства. Но каков шотландский романтизм!

– И это тоже. Так отчего бы нам не создать, в конце-то концов, свой собственный, русский романтизм? Тем паче и в верхах тяготеют именно к нему! К особенному русскому стилю! Но полно, я увлекся. Русский романтизм – тема для отдельного разговора. Его нельзя просто так взять и сотворить по заказу. Да и по нескольким заказам тоже.

– Вы говорили о декоративно-прикладном искусстве, – напомнил Врубель.

– Да, непременно. – Савва Иванович поднялся на крыльцо мастерской и распахнул дверь, приглашая гостя войти. – Так вот, мысль моя в том, чтобы соединить искусство и ремесло. Собственно, этим занимались и занимаются многие народные умельцы. Но образованные художники, насколько мне известно, еще только начали задумываться об этом. И мое вам предложение, пожалуй, будет неожиданным.

– Я сам та еще неожиданность, – отозвался Врубель.

– Могли бы вы возглавить работу моей гончарной мастерской? В будущем я сделаю из нее завод керамических декораций. Но нужен мастер-художник. Многие из моих друзей балуются здесь время от времени глиной и глазурью, но именно что балуются. А нужно взяться за дело увлеченно. Проникнуться им, потому как задач накопилось множество, и это только начало. Вы много времени проводили здесь, работая с Дрюшей, земля ему пухом… Я не всегда могу понять ваши работы, но всякий раз вижу в них что-то особенное.

– Я не обучался керамике, вы ведь помните, что я живописец по образованию и профессии, – отвечал Врубель. – Но отчего бы не попробовать? Мне всегда хотелось передать форму в полном объеме. Глина и глазурь подходят для этого в большей степени, чем холст и краска.

– Вот и прекрасно, Михаил Александрович. С этого дня вы можете считать, что мастерская в вашем полном распоряжении, если, конечно, у вас нет других планов в Москве.

* * *

Особенных планов у Врубеля не было. Он уже попытал счастья в Первопрестольной, заработал небольшие деньги и обидное прозвище «декадент». Но дело здесь было не в этом. После «Демона сидящего», после цикла иллюстраций к Лермонтову художник не без удивления заметил, что начал утомляться от рисунка и живописи, своих естественных и, казалось бы, любимых занятий. Даже оформление домашних спектаклей в доме Мамонтовых забирало куда больше сил, чем хотелось бы.

В Абрамцевском кружке многие отметили, что Михаил Александрович – мастер на все руки, способный писать краской и рисовать, играть на сцене, пускай и домашней, недурно петь тенором. Врубель разве что не сочинял художественных текстов. Но сам художник понимал, что ему необходима перемена деятельности. Иначе новый приступ того, что сам он называл «гомеризмом», не заставит себя ждать. Поэтому заняться новым направлением в искусстве оказалось просто замечательным выходом.

Теперь керамическая мастерская в Абрамцеве занимала Врубеля с утра до вечера. Он снова сделался сосредоточен, но вместе с тем оживлен и весел. И вскоре обитатели и гости усадьбы Мамонтовых увидели керамические работы Врубеля – изразцы и майолику, чудны�е с виду, но притягательные изделия, в которых, по словам Саввы Ивановича, «что-то было». Стилизованная львиная морда сделалась даже эмблемой керамической мастерской.

Самое же отрадное крылось в том, что теперь Врубель работал так, как работает признанный мастер. Сейчас его искания не были странностью нищего художника, который только и делает, что вытворяет полубезумные выходки да перебивается случайными заказами. Занимаясь в керамической мастерской Мамонтова, Врубель сделался спокойным и дисциплинированным и сам немало радовался этой перемене.

– Сейчас я руковожу заводом изразцовых и терракотовых декораций, – с гордостью написал он отцу.

– Художник по печкам! – припечатал Врубель-старший в ответном письме.

Пожилой военный судья не видел работ сына, но в его представлении яркие изразцы были чем-то вроде лубочных картинок и безнадежно проигрывали официальным портретам великих князей, министров и генералов.