Ни один творец не стал бы спорить с тем, что вдохновение приходит во время работы – это подтвердили бы и Чистяков, и Репин, не возразил бы и отец Врубеля. Сам Врубель убеждался в этом не раз, но сейчас он чувствовал, что одного лишь усердного труда для вдохновения недостаточно, а для написания выпускной работы в Академии художеств вдохновения и сил требовалось очень и очень много. И переезд в Киев пришелся как нельзя кстати – новый, незнакомый город сулил зоркому глазу и богатому воображению молодого художника гораздо больше, чем Санкт-Петербург.

Казалось бы, ни одному городу империи не сравниться по богатству образов и впечатлений с северной столицей, однако у жизни в Петербурге был один недостаток, весьма существенный, хотя и неочевидный. За время учебы сначала на юридическом факультете, затем в Академии, и уместившейся между ними военной службы – за десять с небольшим лет город на Неве сделался для Врубеля слишком привычным и уже не мог удивить чем-либо. Художник внимательно смотрел и видел многое, случалось ему делать и совершенно неожиданные наблюдения, но ни на чем его взгляд не мог задержаться надолго. Кроме того, в Киеве Врубелю предстояло выполнить первый настоящий заказ в его жизни, и заказ весьма ответственный – одна лишь мысль об этом воодушевляла молодого художника.

Воодушевил Врубеля и сам Киев. Город, хоть и намного меньше Петербурга, на первый взгляд показался приезжему удивительно просторным. Врубель мгновенно определил, что причина подобного впечатления в не слишком высоких домах – от этого улицы казались шире. К этому добавлялось меньшее, чем в столице, количество людей и экипажей на улицах и непривычно высокое южное небо. А еще – множество раскидистых деревьев вдоль аллей и бульваров, повсюду цветущие сады… Даже воздух здесь пах по-другому. Врубель смотрел во все глаза, дышал полной грудью и никак не мог надышаться. Ему подумалось, что примерно так должна выглядеть Италия – никогда не виданная собственными глазами, но столь почитаемая художниками всего мира колыбель Ренессанса.

Художника встретили на вокзале и повезли в дом Праховых. Пролетка ненадолго задержалась напротив бульвара, названия которого Врубель еще не знал, и художник увидел два ряда стройных пирамидальных тополей, уходящих вдаль. Быть может, это зрелище промелькнуло бы перед глазами Врубеля одной из многих красивых вещей, которые в тот день встречались ему в изобилии, однако ряды тополей крепко задержались в его памяти. Художнику вдруг представилось, что так могли бы выглядеть колонны во дворце сказочного лесного царя – быть может, того самого, из баллады Жуковского. Где-то там, в зеленой тени, расцвеченной золотистыми пятнышками солнечного света, впору резвиться прекрасным дриадам – девам леса, дочерям лесного владыки. Интересно, каков их облик? Ведь они наверняка изящны и грациозны, в зеленых нарядах, похожих на молодую листву, блестящую в свете солнца. Что там наряды – глаза дриад, нечеловечески большие, в пол-лица, также лучатся зеленым светом. И даже кожа, и волосы отливают особенной зеленью… Что поделать, в то ясное утро Врубелю многое обыденное виделось по-настоящему волшебным и фантастически красивым. Новое, пока еще неведомое место как будто будило, выпускало на свободу его могучую фантазию, уже заскучавшую было в привычной обстановке Академии.

В скором времени Врубель переступил порог дома Праховых – особняка на углу улиц Большой Житомирской и Владимирской. И там же, в вестибюле, он встретился с тем, что позже назвал Синим взглядом божества.

Никто не вспомнит, как именно произошла эта встреча. Но только когда навстречу Врубелю вышла невысокая круглолицая женщина, художник первым делом увидел ее глаза. Увидел – и уже не смог отвести взгляда. Казалось, он, ослепленный синевой глаз незнакомки, не мог разглядеть ничего вокруг и даже слова приветствия подобрал не сразу. Она же, судя по всему, приняла замешательство молодого человека за проявление застенчивости.

– Здравствуйте, сударь! – приветливо улыбнулась она. – Вы, верно, Михаил Александрович?

– Здравствуйте! – Опомнившись, Врубель снял шляпу и вежливо поклонился. – Да, вы совершенно правы! Я Врубель, художник из Петербурга. Вы госпожа Прахова?

– Эмилия Львовна, – представилась женщина, протягивая руку. Ее пальцы показались молодому человеку необыкновенно мягкими и теплыми – прикоснувшись к ним, выпускать уже не хотелось.

– Ну что же вы? – рассмеялась женщина. – Прошу вас, проходите, мы ждем вас! Не нужно стесняться, у нас все по-простому, без лишних церемоний. Можете звать меня просто Эмилией. Вы, верно, устали с дороги?

– Нет, что вы! Скорее отдохнул.

Эмилия провела гостя в дом. Она не торопилась, желая, чтобы тот успел немного освоиться. Хозяйка была уверена, что приезжий стесняется – отчасти так оно и было. К тому же Врубель смотрел гораздо моложе своего возраста – маленького роста, изящного, почти хрупкого сложения, с густыми светлыми волосами, в свои двадцать восемь лет он выглядел юношей. Любой незнакомый человек по виду дал бы ему не более двадцати. Эмилия говорила с ним непринужденно, с доброжелательным любопытством. Вскоре Врубель понял, что хозяйке не впервой принимать художника, и что сама она не чужда искусства, будь то литература или живопись, музыка или театр. Это не могло не радовать.

Кое-как заставив себя отвести взгляд от хозяйки – право, глазеть так на даму, с которой едва успел познакомиться, уже становилось неприличным, – Врубель сосредоточился на том, что украшало стены. И здесь было чему подивиться!

Ему и прежде доводилось бывать в домах состоятельных людей, где ценили живопись. Там можно было видеть картины известных мастеров, чаще всего современников. Здесь же…

На стенах, полках и в шкафчиках было полным-полно картин, рисунков и изделий из металла и керамики, дерева и кости. Множество диковинок, собранных, казалось, не только со всего света, но и из разных эпох. Все это было расставлено, разложено и развешано не абы как – в расположении экспонатов (а другого слова Врубель не подобрал) чувствовался поистине научный подход. Бегло осмотревшись, художник прикинул, что оглядеть все это как следует удастся не меньше чем за три-четыре месяца. А лучше за полгода.

– Вам интересно? – ласково спросила Эмилия.

– Слов нет! – признался Врубель. – Здесь же настоящий музей!

– Вы правы, – кивнула хозяйка. – Мой супруг не просто работает с историей искусств, он живет ею. И тащит ее домой, поэтому и мы, все семейство Праховых, живем искусством всех времен вместе с ним.

Особенно запомнилась Врубелю греческая ваза, то ли древняя, то ли искусно состаренная. В какой-то из многочисленных книг еще в гимназии Врубель вычитал, что родина таких ваз – легендарный остров Крит. Михаил даже запомнил тогда название характерного стиля. Сейчас оно, как на грех, вылетело из головы, и нипочем не хотело вспоминаться. Поняв, что вспомнить самостоятельно не получится, он спросил о вазе Эмилию.

– Камарис, – с готовностью подсказала она. – Совсем не чуждо русскому уху.

– Ах ты, растакой комаринский мужик! – улыбнулся Врубель.

– Заголив штаны, по улице бежит, – улыбнулась в ответ Эмилия.

Хозяйка и гость дружно рассмеялись.

– С этой вазой очень интересно сочетается букет чертополоха, – заметил художник, указывая на торчащие из критской вазы колючие стебли, увенчанные яркими фиолетовыми пучками.

– Адриан думает так же, – ответила Эмилия. – Он готов ставить свои любимые будяки по всему дому.

– Я его понимаю! Чертополох – исключительно красивое растение, нужно только приглядеться к нему.

– В этих краях он еще успеет вам надоесть!

– Отчего же? В Шотландии, к примеру, им любуются и чтят как национальный символ.

– Какая неожиданная ассоциация, Михаил Александрович! Я гляжу на эти колючки каждый божий день и ни разу не подумала о шотландцах!

– Просто я с детства зачитываюсь романами Вальтера Скотта. Даже в дорогу взял с собой «Айвенго».

– Прекрасный выбор! Однако почему я до сих пор держу вас в прихожей? Пойдемте обедать. Сегодня у нас собралось интересное общество, и за столом вы сможете побеседовать о рыцарских романах.

Если бы сэр Вальтер Скотт увидел общество, собравшееся в доме Праховых, он бы поразился его многообразию. Пожалуй, знаменитый шотландец даже не поверил бы, что такое собрание возможно в настоящей жизни, а не в книгах, созданных пером безудержного фантазера. За столом дружески беседовали православный батюшка и католический ксендз, двое поэтов – один из Санкт-Петербурга, другой из Парижа, солист Киевской оперы, длиннобородый сказитель-карел, бог весть какими ветрами занесенный в Киев из далекой Ухты, что в Архангельской губернии. Все это пестрое многообразие прекрасно умещалось за одним столом и умудрялось вести дружескую и весьма оживленную беседу.

В этом, несомненно, была заслуга самого Прахова. Хозяин, сидя во главе стола, успевал уделить внимание каждому гостю. Врубель диву давался, слушая, как быстро Адриан Викторович переходит с темы на тему, с одного языка на другой. Похоже, это было еще одним направлением искусства, которым Прахов владел в совершенстве. Нет, здесь происходило что-то небывалое, настоящее fantasy – этим словечком сэр Вальтер Скотт впервые окрестил художественный вымысел в литературе. Даже Врубель, казалось бы, повидавший многое и привыкший к необычным собраниям в петербургском доме своего дяди, изумился гостям Праховых. Возможно, он, по своему обыкновению, просидел бы молча – лишь бы не перебивать других, чтобы услышать побольше интересного, однако с ним заговорила сама Эмилия.

– Михаил Александрович, а ведь мы с вами условились продолжить нашу беседу о Вальтере Скотте. – Она выбрала близкую ему тему, стараясь, чтобы гость не смущался.

– Да, «Айвенго» – одно из моих любимых его сочинений, – охотно ответил Врубель. – Хотя оно стоит особняком среди прочих, ведь речь в нем идет не о шотландцах.

– Что же вас привлекает? Верно, образы главных героев – Айвенго и леди Ровены?

– Отнюдь. Я нахожу интересным образ Бриана де Буагильбера.

– Вот как? – Эмилия подняла брови, в который раз озарив гостя синевой взгляда. – Но отчего? Ведь де Буагильбер – злодей.

– Де Буагильбер соратник злодеев, с этим не поспорить. Однако я говорю об истории его любви к Ревекке, – пояснил Врубель. – Что де Буагильбер, что Айвенго любят наперекор. Но Айвенго перечит лишь собственному отцу. Это, в конце концов, не так страшно и вполне поправимо. Отец и сын в итоге достигают согласия и примирения. Де Буагильбер любит наперекор не только уставам собственного ордена, но и обычаям всего христианского мира. Он готов на любые жертвы ради своей любви, пускай даже безответной. Я полагаю, его история заслуживает не меньшего сочувствия, чем история Айвенго. Трагизм этой любви возвышает де Буагильбера над прочими злодеями.

– Но ведь эта история не более чем вымысел. – Поэт из Петербурга сидел как раз напротив Врубеля и внимательно слушал его. – Любой, знающий историю евреев в средневековой Европе, подтвердит, что христианин и на милю не подпустил бы к себе еврейку, как бы красива она ни была.

– В целом я согласен с вами. И христианин, и уж подавно рыцарь-монах. Однако де Буагильбер – не просто рыцарь. Он крестоносец. Обыкновенный средневековый человек мало видел и не знал ничего за пределами родного селения и его окрестностей. А крестоносцы путешествовали в Святую землю. Можно сказать, за край известного им христианского мира. Поэтому они больше видели и могли рассуждать свободнее прочих. Ведь путешествия и новые знания расширяют кругозор, не так ли?

– Вы зрите в корень, Михаил! – поддержал художника Прахов.

– Поэтому де Буагильбер мог, презрев предрассудки, полюбить еврейку. И он, если вдуматься, в своей любви отважнее, чем кто-либо. Поэтому прав будет тот, кто назовет де Буагильбера трагическим героем, а не злодеем.

Эмилия не ответила – она лишь задержала на новом знакомом свой васильковый взгляд, в который раз заставив его опустить глаза.

Надо сказать, за столом хозяйка говорила не слишком много, не в пример меньше супруга. Однако каждое ее слово неизменно заставляло беседу оживиться. В этой женщине не было ни следа высокомерия или кокетства. Врубелю казалось, что настолько естественную манеру держаться у дамы он встречает впервые.

Врубель смотрел на хозяйку и никак не мог как следует запечатлеть в голове ее облик. За годы обучения рисованию и живописи он видел столько женщин, что уже, казалось, не удивлялся сколь угодно красивым чертам и должен был глядеть на них спокойно и со знанием дела, с каким любой мастер смотрит на материал для работы, зорко подмечая самые важные особенности.

Однако сейчас привычка, выработанная годами, изменяла ему. Перед глазами Врубеля в который раз оказались лицо и плечи, шея, грудь и руки, темные волосы, в которых уже серебрилась седая прядь, однако художник отчего-то не мог увидеть всего этого вместе. Вернее, не мог увидеть так, как следовало бы увидеть обученному художнику. Облик Эмилии никак не складывался перед глазами Врубеля, снова и снова растворяясь в синеве необыкновенного, пронзительного взгляда ее глаз. Пусть даже хозяйка не была красавицей в общепризнанном понимании, художник, даже не сумев пока вполне усвоить ее внешность, уже решил, что Эмилия прекрасна. Прекрасна на особенный лад, неуловимый для глаз простого смертного.

Эта прелесть заключалась не только в облике. В Академии Врубель узнал, что облик – это не контур, но многие грани, бесчисленные преломления воздуха и света, видимые глазом. Оставалось уловить и запечатлеть их, однако здесь дело было не только и не столько в гранях. От хозяйки веяло чем-то, что, после размышления, стоило бы назвать жизненной силой. Казалось, в ней воплотилась сама природа здешних мест, поразившая художника с первого взгляда.

После обеда профессор Прахов пригласил Врубеля в свой кабинет.

– Нам предстоит большая работа, дорогой Михаил, – сказал хозяин. – И не только по объему. Можно сказать, мы одни из первых, нет, мы первые, кто сочетает искусство и археологию.

– Я думал, речь идет о написании четырех образов для иконостаса, не так ли? – удивился Врубель.

– Это основное, но не единственное. В киевских храмах сейчас непочатый край работы, и для нее понадобится не один, а множество талантливых художников. Хотя бы для руководства, местные богомазы, бог с ними, останутся в помощь мастерам, приглашенным из столицы, в том числе и вам. Но это дело организационное, вам не стоит погружаться в него. Им я займусь сам. Сейчас я говорю о другом.

Художник внимательно слушал. Прахов продолжал:

– Верьте или не верьте, Михаил, а в государстве Российском, хоть и крещенном в православие по византийскому образцу, уже добрые две сотни лет выветриваются византийские традиции церковного искусства. О точных сроках и причинах пусть спорят историки, суть не в этом.

– Я бы с радостью узнал об этом побольше! История всегда занимала меня.

– Не сейчас, дорогой Михаил, ради бога, не сейчас! Не то я против собственной воли начну читать вам лекцию и забуду, о чем просто обязан рассказать сначала.

Прахов пододвинул к столу кресло и жестом предложил художнику сесть. Затем повернулся к шкафу и принялся вынимать оттуда заранее приготовленные папки. Он раскрывал их одну за другой, раскладывая перед гостем таблицы, фотографии и зарисовки. Здесь можно было видеть изображения старинных итальянских мозаик, фресок и прочего из храмов Византии, Великого Новгорода и мест, о которых Врубель даже не мог вспомнить. Мелькали лики ангелов и святых: одни отчетливо напоминали кавказцев, другие – семитов, третьи – итальянцев, четвертые – славян. Ясно было, что каждый художник, принимаясь за работу над убранством храма, придавал ликам черты своих соотечественников.

– С миру по нитке. – Прахов уселся напротив. – Я много лет собирал эти изображения, меня интересовало именно византийское искусство. Собирал по всем землям, каких только достигало в былые времена византийское влияние. Могучая, древняя культура Восточной Римской империи – явление, достойное внимания, но, увы, им обделенное. До недавнего времени ею интересовались только историки и археологи. И почти не занимались художники. А ведь в храмах Киева сохранилось многое, что было выполнено в точно таком же стиле. Более того, новое убранство решено выдержать в нем же. А ведь таких умельцев сейчас нет. Их не обучают. Итак, Михаил, вам предстоит выполнить особенную задачу. Миссию, если угодно.

– Кажется, я начинаю понимать, в чем она заключается.

– Превосходно, мой друг! Будущая работа – не просто стилизация. Вам предстоит изучить византийское искусство и продолжить его традицию в своих новых работах. Мост между древностью и современностью. Подобным образом трудились мастера эпохи Возрождения, понимаете, Михаил?

С этими словами Прахов взял в руки чеканную медную пластину – на ней было изображено несколько фигур в длинных хитонах, с нимбами и молитвенно сложенными руками. В центре над ними располагалось нечто круглое, что можно было принять за солнце. Сходство усиливалось тем, что от круга к нимбу каждой фигуры протягивался прямой и довольно широкий луч.

– Десятый век, Кахетия, – пояснил Прахов. – Может статься, эта вещь старше Крещения Руси. Она изображает сошествие Святого Духа на апостолов. Может статься, если в будущем вас заинтересует этот сюжет, она пригодится вам.

– Благодарю за доверие, Адриан Викторович. Однако сейчас я вынужден возразить вам.

– В чем дело? – В голосе профессора прозвучало веселое недоумение.

– Я не настолько осведомлен о культуре и искусстве Византии. Пожалуй, если спросить меня сейчас, я смогу разве что перечислить основные вехи ее истории – от разделения Римской империи на Западную и Восточную до взятия Константинополя османами. Однако речь не об этом. Просто я не считаю византийскую культуру высокой.

Прахов не ответил. Он лишь кивнул, прося продолжать.

– Византийцы сами причинили своему искусству чудовищный вред. Достаточно вспомнить период иконоборчества. Так стоит ли считать византийскую культуру примером, достойным возрождения? Разве итальянская культура, коль скоро речь идет о Ренессансе, не превосходит византийскую в разы?

– Стоит, дорогой друг, безусловно, стоит. Ведь византийская культура – это не только иконоборчество. Ее наследие богато. Византийскую культуру еще предстоит открыть, примерно так, как открывают давным-давно забытое сокровище. Уверяю вас, чудес, примеров для подражания, источников вдохновения и материалов для исследований в ней не меньше, чем в культуре Италии. И раз уж мы заговорили о Ренессансе, позвольте привести вам любопытную аналогию. Ведь Западная Римская империя пала под ударами варваров, так?

– Совершенно верно.

– А после, века спустя, на ее руинах возникло итальянское Возрождение, заслуженно почитаемое во всем цивилизованном мире.

– Все так.

– Но ведь и Восточную Римскую империю, сиречь Византию, не минула чаша сия! И Константинополь в свой черед достался варварам, если считать таковыми турок. И произошло это по меркам истории относительно недавно. А значит, и византийскую культуру сейчас ожидает Возрождение. И, может статься, вы – один из первых, кому суждено стоять у его истоков! Пусть эта мысль вдохновит вас в будущей работе, дорогой друг. К тому же здесь вы не будете одиноки. Талантливые мастера и знатоки искусства поддержат вас. А кроме того, мои собственные знания, моя коллекция и моя библиотека всегда к вашим услугам, Михаил. Дерзайте!