А на земле его ждали удивительные события.

Приземлились в аэропорту Финикса. Кандинского пригласили в просторную комнату для переговоров. Они были там вчетвером. Маргарет сидела напротив, в основном молчала, но не сводила с него приветливого взгляда. Уинсен и офицер Коллинз долго, вежливо, но настойчиво убеждали художника в том, что он не должен рассказывать землякам о своей военной службе. Лучше придерживаться в откровениях с родными и друзьями версии, озвученной генералом Фогелем: русский язык выучил в своих долгих странствиях, общаясь с русскими моряками, акцент, забытый родной язык и изменения в характере – результат контузии, концлагерных ужасов, пыток и долгой комы.

В общем, художник должен был согласиться со своей новой судьбой. Он Дэвид Паладин. И более никто. Собственно, он и так давно с ней согласился и уже свыкся. Разве можно было что-то изменить? Он так и не смог убедить военных в том, что его душа оказалась в этом теле потому, что так распорядились какие-то высшие силы. А тем, по-видимому, все русский шпион мерещился…

Машина мчалась по узкой пыльной дороге в направлении резервации Навахо Нэйшен. Коллинз уверенно крутил руль.

Ряд низкорослых одноэтажных домов на фоне пустынного пейзажа отчего-то вызвал в памяти воспоминания о далекой северной деревне под Вологдой. Хотя здесь все было совсем другим – низкорослые дома с плоскими крышами, почти не огороженные дворы, совсем иная скудная природа: коричнево-оранжевые скалы каньонов, огромные площади, занятые высокими кактусами, пыльные каменистые дороги. И все же ему казалось, что он видит что-то неуловимо знакомое в очертаниях аризонской действительности.

– Мы сейчас приближаемся к вашему дому, – сказал Коллинз, а Уинсен перевел.

Кандинский с волнением смотрел в окно автомобиля. Первым вышел Коллинз, сделал знак рукой: ожидайте. Маргарет, сидевшая рядом с художником, опустила ладонь на его запястье, сказала ласково:

– Пожалуйста, не волнуйся так, Дэвид! Мы рядом!

Взглянув на ее нежную руку, Кандинский поразился не тому, как утонченно изящны ее бледные пальцы, а, скорее, тому, какой большой и мощной была его собственная рука. Хотя, казалось бы, он уже давно освоился со своим новым телом, но иногда все же делал маленькие неожиданные открытия.

Через несколько минут из дома выбежал молодой парень, темноволосый, смуглый, с внимательными встревоженными глазами, и Кандинский сразу понял: это брат, так как в лице его и этого юноши были хорошо заметны схожие черты. Следом вышла мать, и юноша уступил ей дорогу к автомобилю. Она не бросилась вперед, не побежала. Она сделала несколько шагов и остановилась, прижав к груди ладони. И, когда навстречу ей вышел из машины сын, пыталась держаться спокойно, как подобает женщине навахо. Но мать есть мать, индианка ли, русская ли, или женщина иной крови…

Он подошел, волнуясь как никогда. Он склонился к ней и обнял ее. Его не предупреждали, можно ли так, принято ли это у индейцев. Но охватившее его чувство душевной боли приняло решение за него. Он обнял мать, вдохнул травяной аромат ее волос, повинуясь порыву, неизвестно откуда взявшемуся, повинуясь внезапному волнению. Он еще даже не понял, что эти незнакомые прежде ощущения называются сыновней любовью. Мать прижалась лицом к его груди, и он ощутил сквозь рубашку ее слезы.

Она стала что-то негромко говорить, и вначале он подумал, что не поймет ни слова, потому что это был язык навахо. Но он все понял. Если мать говорит с сыном, которого не видела, о котором ничего не знала столько времени, который, преодолев расстояние, войну и беду, появился так внезапно на пороге родного дома, то не нужно знать язык, чтобы понимать слова материнской любви, и радости, и счастья, и боли, и страдания…

Его повели в дом, усадили на самое удобное место и все время говорили, говорили, а он улыбался и кивал.

В какой-то момент он почувствовал головокружение, как бывало с ним при приближении непогоды. Извинившись, вышел за порог и остановился, прислонившись к прохладной стене. Мать с обеспокоенным лицом вышла следом.

Через какое-то время он увидел, что к дому подходят, приближаются пешком, на велосипедах и верхом на конях какие-то люди. В основном индейцы и рядом с ними белые. Большинство были молоды, но были и морщинистые седовласые старики. Некоторые жали ему руки, обнимали, впрочем, достаточно сдержанно, кто-то произносил какие-то приветствия по-английски, а большинство говорили на навахо. Он отвечал рукопожатием или таким же сдержанным объятием. Когда говорил по-английски, к нему прислушивались с выражением крайнего внимания, иногда недоумения, и он понимал, что оно вызвано его акцентом, незнакомым здешним людям и необычным.

Коллинз объяснил всем причину особенностей речи Дэвида. Это вполне удовлетворило недоумение родных.

Девушка – сестра, стройная, с потрясающими миндалевидным глазами и жесткими остроконечными ресницами, не отходившая от Дэвида ни на шаг, повела его в маленькую комнату, где царили прохлада и яблочный аромат. На подоконнике стояли резные кораблики, а на стенах висели пожелтевшие от времени листки простой бумаги из детских альбомов с неловким изображением морских волн. Он долго смотрел на эти рисунки, бережно брал и рассматривал кораблики. Один из них был удивительно похож на тот, который он вырезал из бруска, принесенного генералом Фогелем.

Мать время от времени гладила его по волосам, высоко поднимая руку – она не без труда дотягивалась до его макушки. И все время с горечью шептала о том, что не дожил до счастливого часа отец… А как он мечтал увидеть сына живым… Как горячо молился…

– Здесь неплохая новая гостиница, – сказал Коллинз, – пообщайтесь пока с родными, а к вечеру отправимся туда.

– У Дэвида есть свой дом! – запальчиво крикнул услышавший это братишка.

– Мы знаем, что его место стало ему коротковато! – сказала мать. – Ничего! У меня есть еще подушки и одеяла. Я сделаю ему удобную постель!

– Мы никуда не отпустим Дэвида! – вмешалась девушка. – Он наш брат! Почему он должен жить среди чужих людей в какой-то гостинице?!

– Господа офицеры! Миссис! – Мать перевела взгляд на Маргарет. – Я как будто знала, что вы приедете сегодня! Сердце подсказывало! – говорила она с улыбкой. – Вчера я купила пиво для сына. Для сыновей! Вы знаете, Дэвид очень любит… И приготовила большую печеную рыбу с тыквой, фасолью, кукурузой и пряными травами на гарнир. И сливовый пирог. Очень вкусный! Мы приглашаем вас пообедать с нами!

Раньше Кандинский пиво не любил. Но теперь поглощал его с большим удовольствием!

Молодые ребята сидели с двух сторон от Дэвида, прихлебывали пиво, заводили разговор.

– Помнишь, как мы устраивали соревнования по нырянию в озеро, доставали со дна белые камни? Ты был лучшим ныряльщиком! – говорил худенький быстроглазый парень, у которого была кривая правая рука. Он завернул рукав и показал огромный уродливый рубец через все предплечье.

– Дэвид, ты не думай! Я все равно альпинист! Кость срослась, хотя и криво! И вторая рука отлично действует!

– А мой велосипед до сих пор жив! – улыбался второй, крепкий и рослый. – Я заменил переднее колесо и отрегулировал тормоз!

Ночью Дэвид не смог уснуть. В голове теснились впечатления дня. Вдруг он понял, что между ними мелькают воспоминания. Он вспомнил, как нырял в холодную сине-стальную глубь озера за белыми камнями, как мчался по пыльной дороге на велосипеде, как вырезал из куска дерева кораблики… Но особенно отчетливо он вспомнил Маргарет. Она, улыбаясь, спускалась по лестнице, касаясь холеными пальцами полированных перил, в темно-синем платье, в летучем облаке тонкого аромата духов и дорогого кофе…

Ранним утром он услышал тонкий переливчатый свист, будто звонкоголосая птица звала другую птицу в ветвях. Что-то подсказало ему, что нужно откликнуться. Он быстро оделся и вышел. У дверей ждали те самые парни, которые вчера сидели рядом с ним, угощаясь пивом. Лица их были серьезны.

Доктор Гриффит запретил Дэвиду курить, да его и не тянуло. Но сигарету, предложенную парнями, взял и с удовольствием затянулся.

– Вчера в отцовском хогане собирались старейшины. Они говорили о тебе. Я слышал не все. Но то, что слышал… Они хотят, чтобы ты искал и нашел свою душу, – сказал тот, кто рассказывал про велосипед.

– Как это?

– Это дело старейшин.

– И что нужно делать?

– Я не знаю. Я просто боюсь, что тебе будет больно…

Дэвид присвистнул:

– Даже так!

– Сегодня нужно поехать к Филу. Он ведь еще не знает, что ты здесь. Я привезу его. Он сильный и смелый человек. Его уважают старейшины. Думаю, он поможет тебе.

Дэвид еще не знал Фила, но то, что они с Филом дороги друг другу, уже ощущал. Это незначительное, незаметное, тонкое знание пеленой обволакивало душу, как и многое другое, появившееся именно здесь и сейчас.

– Ребята, а вы разве не можете помочь?

– Дэвид, ты забыл, что глава старейшин, вождь – это отец Тома, – нахмурившись, сказал Альпинист, – разве он станет слушать своего сына и его дружка… Наверное, тебе надо предупредить тех, с кем ты приехал. Твоих военных друзей.

И опять гордость заговорила в индейской душе, и Дэвид покачал головой:

– Я не ребенок! Я не собираюсь жаловаться и хныкать.