Зима прошла, лето прошло. По осени было: я двор мела, листву убирала, смотрю – кто-то верхом прискакал. Выхожу за ворота: Демид! Говорю ему:

– Ну чего ты ездишь? Сказано же: не могу пойти за тебя, сердешный, не могу отсюда уехать!

– Не затем я, Лёля, – говорит, – в селе за лесом твой табор стоит! Там и зимовать думают.

У меня сердце так и зашлось! Демидка подает мне узелок с гостинцем, а я его из рук роняю: растерялась, разволновалась!

Объяснил мне, что село то недалеко; если напрямую, через лес – и совсем рядом. Только надо в обход, по дороге. Через лес нельзя, места гиблые. Нала́чо (нечистая сила) в лесу балует. По дороге дальше, да спокойнее. Утром выйдешь, к вечеру доберешься.

Побежала я к директору – разрешите, мол! Он говорит:

– На два дня отпущу, а больше нельзя. Дорогу-то знаете? Смотрите через лес не ходите! Харчей возьмите с собой. Путь неблизкий.

Утром, еще по темноте, побежала я, как цыган указал. Белка за мной увязалась. Я ее гнать не стала – вдвоем веселей. Дорога пустая, ни телеги, ни путника. Солнце поднимается, деревья листья роняют, и каждый листочек на солнышке светится. Красиво! А на душе нехорошо, сердце ноет, будто беду чует. Смотрю – малая дорожка повела направо от большой. Постояла еще, подумала: ну куда она может повести? Да в село! А куда еще?

Белка хвост задрала и по этой дорожке побежала. Весело так! И я за ней. Заметила: когда я свернула, солнышко мне в затылок стало светить. Вот и ладно. Если что не так – вернусь.

Узкая дорожка еще красивей широкой, желтой листвой посыпана. Птички чирикают. Смотрю – оленуха в кустах стоит, вроде и не боится. Я к ней, она повернулась и запрыгала от меня, только белое «зеркало» под хвостом мелькает. Дальше прошла – рябчики свистят, прямо над головой, вспорхнули, три пестренькие птички сразу. Белка зацокала. Зверье будто непуганое.

Солнышко высоко поднялось – отдохнуть решила. Присела на бревнышко, как раз у ручейка. Развернула узелок, что мне наша повариха положила. Хлеба краюшка – пополам с Белкой, два яичка, яблочко. Мне больше и не надо. Поела, воды из ручья попила, отдохнула, пошла дальше. Только вот беда – тучка набежала, солнце спрятала. А за маленькой тучкой большая накатила, потемнело все. И тревожно так на сердце стало!

Дорожка совсем сузилась, тропиночкой стала. Я все иду. Шла-шла – вот и вечер пришел, темнеть начало. Туда ли иду? К вечеру я в селе должна была быть, если по дороге!

Что ж делать – ночевать в лесу мне не привыкать. А утром, глядишь, солнышко выглянет, уж я не заблужусь!

Хворосту на всю ночь собрала, костерок запалила, веток настелила, присела отдохнуть. Никогда я леса не боялась. Как цыгане говорят: «Вэ́шоро – да́доро, я́гори – да́ёри» (Лесок – батюшка, костерок – матушка). А в этот раз боязно что-то было. Ночка темна, в небе ни луны, ни звездочки! Собака возле меня, бочком прижимается. От костра круг светлый, а за ним – чернота, будто не в лесу, а в ночном безлунном небе костер горит. И уж так неспокойно мне было, хоть плачь! Помолилась, головню из костра взяла, туда посвечу, сюда посвечу – ничего не видать! Сова ухнула, ветка хрустнула… Лес будто вздыхает тяжко… Будто стон человеческий раздается… Да такой скорбный, такой протяжный, такой страшный… Белка насторожилась, ушки торчком подняла, прислушивается. Я на нее смотрю – что там, Белочка? Человек бы к костру подошел, а зверь от костра ушел бы. Она поднялась, шерсть на загривке дыбом, хвост закрутила. Постояла чуток, да в лес прыжками. Взяла я в руку палку большую, но палка не ружье, от лиха не отобьешься! Слышу – лает. Зло так! Ох и нехорошо! Хуже нет бояться, когда не знаешь, чего боишься! С полчаса прошло. Я молитвы шепчу, прошу Господа уберечь меня. Слышу – бежит. Собака ли? Или напасть какая? Прибежала моя Белка, шерсть мокрая, дрожит, ко мне жмется, скулит тихонько. Кто ж ее, бедную, перепугал-то так?! Неужто налачо? Вот уж тут меня такой страх взял – и не рассказать!

Осенняя ночь – не летняя, темная да длинная. А мне она такой длинной показалась!

Но вот чуть посветлело за деревьями, смотрю, куда идти. Солнце встает. Думаю, сейчас той же тропкой выбираться стану. И что же? Нет тропинки! Ну вот же, была, пока я хворост собирала, – и нету! Побродила, поискала – нет! Что ж делать, выбираться-то надо! Иду, а лес все гуще, все непролазнее! Взобралась на высокий пригорок, осмотреться сверху. Солнышко сквозь деревья проглянуло. С одной стороны лес пореже. А понизу туман стелется. Смотрю – сквозь туман вроде село видать! Только совсем не в той стороне, куда я шла. Или не село? Крыши какие-то. Я туда. Белка не отстает. Село не село, а люди там должны быть, спрошу дорогу. И только про дорогу подумала, как на дорогу и вышла. Только давно она не езжена, не хожена, ни следочка. Прямо к воротам привела. Только ворота на одной петле болтаются, покачиваются, поскрипывают. А забор длинный, поверху проволока колючая, рваная вся, сквозь туман вышку видно. Да ведь это лагерь пленный! Только, видать, брошенный. Все нараспашку – ворота, бараки, нигде ни души. Жутко, а все же, думаю, зайду гляну. Вдруг есть кто?

Пересилила себя, зашла в барак. Ничего. Нары в два ряда, тряпки какие-то валяются. Выхожу на свет божий. Туман все гуще, все непрогляднее. Чую – кто-то смотрит в спину. Прямо насквозь пронзает! Замерла, перекрестилась, заставила себя оглянуться. Едва не закричала! Там, где туман клубится, стелется, склонился, будто с облака, страшный большой человек! Повис в воздухе, наклонился и руку тянет ко мне! Сердце замерло, дыхание остановилось! Ой, Дэ́влалэ (Боже)! Это же памятник! Это же Сталин! Стоит на своей тумбе покосившейся, потому и руку ко мне тянет. А я думала, человек живой!

Вдруг Белка лаем залилась, в глубь лагеря бросилась! Я, сама не своя от страха, со всех ног назад, в ворота скрипучие да по дороге нехоженой! Оглянуться не могу, сердце того гляди из груди выскочит!

Собака меня догнала, вперед умчалась. Так и не знаю, на кого она брехала. Когда я совсем уж бежать не могла, споткнулась о камень, упала на развилке дорожной. Гляжу – лошадиный след в грязи. Поднялась, по следу пошла. Долго шла. Набрела на ручей лесной, а через него мосток и тропка. Значит, жилье недалеко. Помаленьку к селу вышла. Как увидела дома – слезы хлынули: неужто выбралась?

Табор свой разыскала, уже сил не было. Так и упала у костра. Все сбежались, один воду холодную в кружке принес, другая чай горячий. Сначала я говорить ничего не могла, только плакала. Отдохнула немножко, рассказала все цыганам – как живем с Петрушей, как работаю, и как по лесу плутала, и про лагерь пленный, и про памятник. Ой, уговаривали остаться! Выкрадем, говорят, Петрушу, уедем! А я – нет, нет, не могу, не хочу. Бабушка Софья вступилась: пусть парнишка учится и при матери живет. Большой человек у цыган будет! Потом рассказали:

– Как ты Петрушу увезла, уехали казенные люди – испугались заразы. А на следующий день как собаки по следу догнали. Кони у них бодрые, быстрые. Так бы и забрали детей, да бабушка Софья беду отвела… Она всю ночь колдовала, вокруг костра ходила, юбкой махала, воду в золотую чашу через руку лила, угольки в нее бросала, шептала, бормотала… А как нагрянули в табор гости незваные, подошла с чашей к их старшему. Не тот уже был, что коня тебе дал, другой. Все кричал, все командовал.

– Ну-ка, – говорит, – старшой, глянь-ка, что в воде увидишь? – И брызнула ему в лицо.

Он разозлился, скривился.

– Ничего, – говорит злым голосом, – вода да вода! Отойди, старушка, не мешай!

Мы все застыли – поможет бабушкино колдовство? А она смотрит ему в глаза, наступает на него, говорит тихим голосом:

– Уводи свое войско, уводи за реку, за гору, за большую дорогу!

Он было засмеялся вроде, она снова:

– Уводи! За реку, за гору, за большую дорогу!

Видим, он замолчал, смотрит. А бабушка в третий раз:

– За реку, за гору…

Затих, попятился, в седло вскочил. Да нет, не вскочил – влез, вскарабкался, будто ослабел враз. Потом коня повернул, хочет своим закричать, а не может: голос тихий, слабый. Рукой махнул и поехал от нас. Бабушка водичкой вслед ему плеснула, перекрестилась. А за ним и все его солдаты уехали. С ними и беда ушла.

Переночевала я у цыган в гостях, а утром братья поехали меня проводить на конях. Верхом-то быстро.

Приезжаем, вижу: пока меня не было, что-то случилось плохое. Никто не встречает, только сынок выбежал, калитку открыл. Я с седла соскочила, он бросился ко мне, обнял:

– Мама, ты вернулась! Я так ждал!

– Что случилось у вас здесь, Петрушенька?

Он губы скривил, вот-вот заплачет:

– Мама… у нас… Николая Степаныча забрали! И Наталью Антоновну! Ночью приходили, забрали! Я не спал, тебя ждал. Все видел! И Митя с Русей видели… Мама! Погадай, вернется он?

Вот что сердце мое чуяло, вот почему печаль душу мучила! Кинула я на картах, а сама и без карт знала – не вернется голубчик наш Николай Степанович. Никогда не вернется!

Ребятишкам я наоборот сказала: ждите, приедет!

Потом узнала, что и Наум Наумыча забрали. Плакала долго. Такого человека загубили, души черные!

А Наташу после как-то встретила на вокзале в другом городе: стоит сгорбленная женщина в старом выцветшем платьишке, волосы седые острижены коротко, лицо в морщинах… Только по синим глазам и узнала… И она меня узнала, расплакалась… Народ вокруг смотрит, как мы с ней обнимаемся да плачем… цыганка с русской старухой…