Когда царь Горох с царицей Луковной вернулся к себе домой со свадьбы, Босоножка сидела в царицыной комнате и пришивала на свои лохмотья новую заплатку. Царица Луковна так и ахнула.

– Да откуда ты взялась-то, уродина? – рассердилась старуха.

– Вы на свадьбе у сестрицы Кутафьи веселились, а я здесь свои заплатки чинила…

– Сестрицы?! Да как ты смеешь такие слова выговаривать, негодная!.. Да я велю сейчас тебя в три метлы отсюда выгнать – тогда и узнаешь сестрицу Кутафью…

– Мама, да ведь я твоя дочь – Горошинка!

У царицы Луковны даже руки опустились. Старуха села к столу и горько заплакала. Она только теперь припомнила, что сама Кутафья ей говорила о Горошинке. Весело было на свадьбе, и про Горошинку с радости все и забыли.

– Ох, забыла я про тебя, доченька, – плакалась царица Луковна. – Совсем из памяти вон… А ещё Кутафья про тебя мне шепнула. Вот грех какой вышел!

Но, посмотрев на Босоножку, царица Луковна вдруг опять рассердилась и проговорила:

– Нет, матушка, не похожа ты на мою Горошинку… Ни-ни!.. Просто взяла да притворилась и назвалась Горошинкой. И Кутафью обманула… Не такая у меня Горошинка была…

– Право, мама, я Горошинка, – уверяла Босоножка со слезами.

– Нет, нет, нет… И не говори лучше. Ещё царь Горох узнает и сейчас меня казнить велит…

– Отец у меня добрый!..

– Отец?!. Да как ты смеешь такие слова говорить? Да я тебя в чулан посажу, чумазую!

Горошинка заплакала. Она же о всех хлопотала, а её и на свадьбу забыли позвать, да ещё родная мать хочет в чулан посадить. Царица Луковна ещё сильнее рассердилась и даже ногами затопала.

– Вот ещё горюшко навязалось! – кричала она. – Ну, куда я с тобою денусь? Придёт ужо царь Горох, увидит тебя – что я ему скажу? Да он и меня расказнит за такую-то дочь. Одним словом, обманываешь ты меня, а я ещё тебя слушаю. Уходи сейчас же с моих глаз…

– Некуда мне идти, мама…

– Какая я тебе мама?!. Ах ты, чучело гороховое, будет притворяться-то!.. Тоже придумает: дочь!

Царица Луковна и сердилась, и плакала, и решительно не знала, что ей делать. А тут ещё, сохрани бог, царь Горох как-нибудь узнает. Вот беда прикачнулась.

Думала, думала старушка и решила послать за дочерью Кутафьей: «Она помоложе, может, что и придумает, а я уж старуха, и взять с меня нечего…»

Недели через три приехала и Кутафья, да ещё вместе со своим мужем, королём Косарём. Всё царство обрадовалось, а во дворце поднялся такой пир, что царица Луковна совсем позабыла о Босоножке, то есть не совсем забыла, а всё откладывала разговор с Кутафьей.

«Пусть молодые-то повеселятся да порадуются, – думала царица Луковна. – Покажи им этакую чучелу, так все гости, пожалуй, разбегутся».

И гости веселятся напропалую, а всех больше царь Пантелей – пляшет старик, только борода трясётся. Король Косарь отдал ему всё царство назад, и царь Пантелей радовался, точно вчера родился. Он всех обнимал и лез целоваться, так что царь Горох даже немного рассердился.

– Что ты лижешь, Пантелей, точно телёнок!..

– Голубчик, царь Горохушко, не сердись!.. – повторял царь Пантелей, обнимая старого друга. – Ах, какой ты… Теперь я опять никого не боюсь и хоть сейчас опять готов воевать.

– Ну, это дело ты брось… Прежде я тоже любил повоевать, а теперь ни-ни!.. И так проживём…

Чтобы как-нибудь гости не увидали Босоножки, царица Луковна запрятала её в своей комнате на ключ, и бедная девушка могла любоваться только в окно, как веселились другие. Гостей наехало со всех сторон видимо-невидимо, и было что посмотреть. Когда надоедало веселиться в горницах, все гости выходили в сад, где играла весёлая музыка, а по вечерам горели разноцветные огни. Царь Горох похаживал среди гостей, разглаживал свою бороду и весело приговаривал:

– Не скучно ли кому? Не обидел ли я кого? Хватает ли всем вина и еды? Кто умеет веселиться, тот добрый человек…

Босоножка видела из окна, как царь Пантелей с радости подбирал полы своего кафтана и пускался вприсядку. Он так размахивал длинными руками, что походил на мельницу или на летучую мышь. Не утерпела и царица Луковна – тряхнула стариной. Подбоченясь, взмахнула шёлковым платочком и поплыла павой, отбивая серебряными каблучками.

– Эх-эх-эх!.. – приговаривала она, помахивая платочком.

– Ай да старуха! – хвалил царь Горох. – Когда я был молодой, так вот как умел плясать, а теперь брюхо не позволяет…

Босоножка смотрела на чужое веселье и плакала: очень уж ей было обидно чужое веселье.