Я — потомственный московский интеллигент. Мои предки отличались исключительной добропорядочностью: верой и правдой служили Отечеству на разных поприщах и воспитывали детей в том же благородном духе. На протяжении более чем двухсотлетней своей истории наш род не опорочил себя ни взяточничеством, ни казнокрадством, ни шулерством — словом, было чем гордиться до нынешнего года. Я сознаю, что бросил тень несмываемого позора на фамилию Нагаткиных, и не требую снисхождения, потому что убийца его не заслуживает. Ожидая приговора, который, надеюсь явится справедливым возмездием за совершенное мною злодейство, я решился написать исповедь своей жизни.
Предыстория моего преступления такова. Я успешно закончил университет и был направлен на работу в одно сверхсекретное учреждение. Как законопослушный гражданин, я не имею морального права распространяться насчет деталей моей работы. Повторю лишь то, что уже хорошо известно благодаря прессе эпохи гласности. Суть разработок, которыми занималось мое учреждение, заключалась в глобальном изучении семейства ящериц, в частности среднеазиатских варанов, с целью дальнейшего применения результатов наших опытов в военной промышленности, сельском хозяйстве, геодезии и градостроительстве. Предложив ряд внедрений, я быстро продвинулся по службе и стал заведующим небольшой лаборатории с примыкавшим к ней вольером, в котором жил пожилой подопытный варан Вонлярлярский (кто и почему назвал его так, осталось мне неизвестно).
Жизнь была прекрасно налажена и в ее размеренном течении оставалось нечто патриархальное. Утром я съедал превосходный завтрак, приготовленный мамой: яичницу с беконом, домашний паштет, кофе с густыми сливками. Обедал я также дома — благо, он был в пяти минутах ходьбы от работы. Засиживался в лаборатории часто допоздна, но голода не ощущал никогда, так как мама давала мне с собой кулек с пирожками. Ах, что это были за пирожки — пышные, румяные, необыкновенно изящной формы, с ветчиной и грибами, с сыром, с мясом, с яблоками, с изюмом, с курагой — и наконец, расстегаи!
Мама была отменной кулинаркой, что характерно для женщин рода Нагаткиных. Мужчины, женатые на Нагаткиных, никогда не разводились. Избалованный кулинарными шедеврами мамы, я, натурально, не спешил обзаводиться семьей. Посудите сами — когда вы привыкли к французской кухне с ее обилием изысканных соусов, к старомодной сервировке стола — серебро на крахмальной скатерти, фамильный кузнецовский фарфор, непременный букет цветов в вазе, — когда вы привыкли ко всему этому, тяжко приобретать иную, мерзкую привычку есть плохо зажаренную картошку за столом, покрытым исцарапанной клеенкой.
Должен подчеркнуть, что мамино кулинарное искусство имело прямое отношение к дальнейшему ходу событий. Как известно, вараны питаются мелкими ящерицами, змеями и млекопитающими. Наших подопытных кормили в основном мясом и витаминами. И вот как-то, засидевшись на работе до ночи, я отдал проголодавшемуся Вонлярлярскому мясо, захваченное из дому, — кусок тушеной грудинки под чесночным соусом. Варан пришел в изумление, но грудинку съел. Мой неосторожный поступок привел к непредвиденным последствиям: на следующий день Вонлярлярский отказался от сырого мяса и объявил голодовку. Попытка накормить его силой кончилась плачевно: ящер впал в ярость, ударил хвостом лаборанта и не пожелал участвовать в важных экспериментах. Дело дошло до начальства, которое, рассмотрев факты, приняло мудрое решение: в интересах дальнейшей научной работы кормить Вонлярлярского тушеной грудинкой под чесночным соусом по рецепту моей мамы. Были выделены средства на покупку чеснока, сахара, укропа, соли, тмина, базилика майорана, перца и кинзы. Мама была счастлива помочь мне и готовила вкуснейшее мясо, которое Вонлярлярский ел с наслаждением, а после благодушно позволял исследовать себя.
Все шло как нельзя лучше, но внезапно грянула беда. В одну неделю скоропостижно скончалась мама и расформировали наше учреждение. Государство, по всей видимости, не могло более изыскивать средства на содержание варанов. Необдуманное решение правительства оставило без работы множество научных сотрудников, и они разбрелись кто куда. Что же касается варанов, то здесь надо говорить о настоящей трагедии. Большую партию животных приобрела некая фирма по пошиву кожаных изделий. Впоследствии я видел на уличном митинге одного известного политического деятеля, который произносил речь о том, что «Россия должна идти своим путем в дальнейшем развитии цивилизации». Но меня поразили не эти слова, а внешний вид государственного мужа: он был в костюме из шкуры нашего варана. Я даже могу сказать, какого именно — Яши Бенардаки из 2-й лаборатории (у Яши на спине было характерное светлое пятно). Теперь оно украшало сутулую спину члена правительства. Другую партию варанов приобрел американский миллионер, любитель рептилий; из нескольких животных сделали чучела. Спасся от этого чудовищного геноцида только мой Вонлярлярский. Я напичкал его снотворным, завернул в одеяло и под покровом ночи вынес из лаборатории.
С тех пор варан поселился в моей холостяцкой квартире. Мама с фотографии на стене грустно наблюдала за тем, как изменились наши комнаты, из которых постепенно ушел уют; как стали потихоньку исчезать вещи (я был вынужден продать несколько семейных реликвий, пока не нашел работу). Если вы, граждане следователи, спросите, зачем я спас ящера от гибели, какой, так сказать, практический смысл имел мой поступок, то я могу ответить вам лишь одно: мне было жалко Вонлярлярского, я его любил. Но это чувство обходилось мне дорого. Приходилось скрывать, что в квартире живет ящер. Гулять я выводил его по ночам на специальном поводке-цепочке; обратно нес на руках, так как Вонлярлярский страдал старческой одышкой и не мог подниматься по лестнице.
Несмотря на меры предосторожности, жильцы дома все-таки пронюхали, что некое таинственное существо живет с ними бок о бок. Кто-то, возвращаясь ночью домой, увидел нечто странное — это был высунувшийся из кустов хвост Вонлярлярского. Словом, поползли сплетни самого оскорбительного, гнусного характера, и каждый день мою дверь стала обезображивать надпись: «Зоофил».
Однако наибольшую трудность представляло для меня приготовление тушеного мяса. В день ящер съедал не меньше килограмма грудинки, к ней еще полагался чеснок и приправы. А безработица была ужасна, унизительна. Идти же работать в сферу торговли или куда-нибудь еще в этом роде я не мог и не хотел. Я долго искал применения своему научному призванию, но все было тщетно. Выехать за рубеж я также не мог, потому что, по мнению того самого члена правительства, обряженного в костюм из шкуры Яши Бенардаки, знал важные государственные секреты и мог их выдать под пытками или попросту продать.
Так вот — я все-таки сдался: пошел работать наладчиком компьютеров в ложу египетского масонства. Туда меня рекомендовал член ложи, мой друг — известный писатель и публицист Альберт Эспада. В ответ на слабую реплику, что я ничего не смыслю в компьютерах, Альберт воскликнул:
— Старик! При чем тут компьютеры! Для этого у меня есть другой человек. А ты будешь приходить два раза в неделю в наш офис и отвечать на все звонки фразой «Вы не туда попали». Синекура, хрен-перец, синекура! Хватит на мясо и тебе, и твоему Вонлярлярскому.
Синекура, несомненно, спасла меня. После первой получки я набил холодильник мясом и даже купил себе вполне приличную пару брюк. Увидев обновку, Эспада твердо сказал:
— Старик, тебя нужно женить. Твоя жизнь в корне изменится. Ты получишь иной статус и станешь социально легален. Никто не осмелится написать «Зоофил» на твоей двери! В глазах окружающих ты будешь уже не извращенец, а приличный семьянин, в доме у которого живет тихое экзотическое животное — я имею в виду Вонлярлярского. Кроме того, мужчина должен иметь время, чтобы думать, читать и просто шляться по знакомым. А ты каждый день возишься на кухне, весь пропах чесноком, дом в запустении, под кроватью, хрен-перец, ящер гложет кость, как вурдалак.
Я не отказывался жениться, однако сомневался, что какая-нибудь женщина примирится с присутствием в доме Вонлярлярского; кроме того, я хотел, чтобы жена хорошо готовила. Эспада немедленно рассеял мои сомнения:
— Старик! Готовить можно научить кого угодно, даже идиотку. Что же касается Вонлярлярского, то будь в твоей квартире даже стадо варанов, любая женщина сочтет за величайшее счастье пасти их, лелеять и холить — лишь бы жить в самом центре Москвы, в трехкомнатных апартаментах.
Я заметил, что жить в центре сейчас стало опасно. Альберт бодро отпарировал:
— Недалеко вокзал, что весьма удобно в случае мятежа — можно унести ноги, если, конечно, по дороге не пристрелят. Впрочем, я тебя скоро вооружу (я вздрогнул). У меня есть свой человек на одной базе, он обещал достать пистолет и обрез. Надо вооружаться, старик. Отдан тайный приказ отстреливать масонов. Пистолет я оставлю себе, а тебе дам обрез. Ну а насчет невесты не волнуйся, у меня есть одна… э-э… моя ученица, из молодых писательниц-фантасток. Бюстообразная. Зовут Полина Менделюк.
Я вдруг ощутил острейшую неприязнь к жизни, но подавил это чувство, будучи неспособным устоять перед оптимистическими посулами Альберта Эспады. Несколько пугал меня обрез, но я надеялся, что Эспада о нем забудет. Я подробно излагаю ход событий, граждане следователи, чтобы картина моей жизни предстала перед вами во всех нюансах: это поможет понять, как было совершено преступление.
Итак, Полина Менделюк оказалась блондинкой с приятными чертами лица, которые несколько портила длинная нижняя челюсть. Но, в конце концов, я понимал, что и сам не красавец. Вонлярлярский привел невесту в состояние экстаза.
— Прелестный! — взвизгнула Менделюк и бросилась ловить ящера за хвост.
Вонлярлярский забился под кровать. Я поспешил занять девушку разговором о насущных проблемах жизни и в результате выяснил, что Полина Менделюк — полька из Вятки, куда были некогда сосланы ее дворянские предки; пишет фантастический роман-антиутопию и работает в редакции захудалого журнала. Пожалуй, подумал я, девушка будет счастлива прописаться в Москве, а вслух спросил, умеет ли она готовить.
— Я приготовлю вам праздничный ужин, — с придыханием пообещала Менделюк, и ее длинная челюсть сладострастно выдвинулась.
Вонлярлярский высунул из-под кровати голову. Я понял этот жест как одобрение выбору невесты и решил во время праздничного ужина сделать предложение.
Меню ужина Полина держала от меня в тайне. Пока она его готовила, я сидел в масонском офисе и однообразно отвечал на все звонки магической фразой: «Вы не туда попали». Воспоминания о маминых кулинарных шедеврах не давали полноценно работать. Ах, скумбрия в луковом соусе, плов с изюмом и черносливом, курица в вине, селедка по-гамбургски, равиоли!.. Вы, конечно, понимаете, как я торопился домой в тот день.
И что же я увидел на столе, покрытом скатертью в свежих жирных пятнах? Нечто политое майонезом, в эмалированной миске — салат «Оливье»! Далее, отвратительное месиво, поданное на стол прямо в сковороде, — пригоревшая квашеная капуста, которую продают в грязных полиэтиленовых пакетиках.
— Ешь! — сказала Менделюк, подвигая ко мне сковороду. — Это дико вкусно.
Я выразил сомнение. Менделюк, волнуясь, сообщила, что капуста — любимое польское блюдо и вся шляхта ела его с огромным удовольствием еще во времена Ивана Грозного, когда Курбский… Я заметил, что не принадлежу к шляхте, а потому желал бы видеть вместо жареной квашеной капусты и салата «Оливье» что-нибудь менее изысканное — к примеру, утку с яблоками и картошку с чесноком и тертым сыром. Кроме того, добавил я, хотелось бы удостовериться в том, что прелестная польская аристократка умеет готовить любимое Вонлярлярским мясо под чесночным соусом. Моя последняя реплика в буквальном смысле слова сорвала маску с Полины Менделюк. Челюсть ее яростно задрожала, и я услышал путаный монолог о том, какая сейчас ужасная жизнь; что у них, поляков из Вятки, всегда так готовят и никто не жалуется; что сейчас продукты дорогие; что интеллигент не должен предаваться гастрономическим излишествам и что люди себя прокормить не могут, а некоторые держат в доме разных мерзких птеродактилей.
Вонлярлярский высунул хвост из-под кровати и два раза вильнул им.
— У, пакость какая! — взвизгнула Менделюк.
«А вначале был прелестный», — горько подумал я. Вслух же высказал следующее:
— Да, я интеллигент, именно поэтому мне хотелось бы есть на чистой скатерти вкусно приготовленную еду, несмотря на то, что жизнь ужасна, а может быть, именно вопреки этому. Да, мне хочется хотя бы дома, в уюте, забыть о ложе египетского масонства и о всяких мятежах, которые, кстати, вдохновляются людьми, ничего не смыслящими в кулинарии. — Я так распалился, что начал кричать: — Все революционеры были ничтожными аскетами! Они не ели, они глотали, не прожевывая, все, что попадется! Вы знаете, уважаемая паненка, хотя бы одно блюдо, которое любил бы известный революционер, а?
— Ленин… молоко… в тюрьме! — бессвязно крикнула злобная Менделюк.
— Вы смеетесь? Он же его не пил, а писал им свои революционные мысли. Боже, какое извращение! Молоко надо пить, милая моя, его надо смаковать! Добавив в него каплю вишневого варенья, вы ощутите вкус нектара, вам захочется писать музыку, а не революционные тезисы!
— В тюрьме не было вишневого варенья! — взвизгнула Менделюк, не найдя других аргументов.
— Да, его не было, но почему? Потому что вместо того, чтобы учиться правильно варить варенье, эти умники и умницы занялись переустройством мира. Болтать на митингах гораздо легче, чем сварить литровую банку варенья, соблюдая правильные пропорции сахара и ягод!
— Да за такие речи вас еще недавно расстреляли бы, мещанин и ничтожество!
Телефонный звонок пресек нашу перепалку. Звонил Альберт Эспада, жаждая узнать, как идут дела.