Отец Андрис догадался по моему сосредоточенному лицу, что я немедленно хочу его о чем-то спросить, и ласково мне улыбнулся. Вздохнув, я пошла к нему – я не знала, как правильно назвать эту часть храма, вряд ли название, да и назначение, хоть в чем-то совпадало с привычным мне по прежнему миру: мы, монахини, туда заходили спокойно, я это видела, когда украшали церковь, а вот прихожанам ступать за некую незримую черту было запрещено.

Сейчас паства тянулась к дверям, и насельницы выскочили самые первые. Я успела быстро на них оглянуться, и неприятный холодок плохого предчувствия поселился в моей груди.

– Интересно, интересно, – качал головой отец Андрис, разглядывая встревоженную меня. – Никогда не думал над тем, чтобы брать десятину на что-то определенное.

– Целевое пожертвование, – не подумав, выпалила я и прикусила язык, а отец Андрис удивленно захмыкал. Я тут же поправилась: – Я хочу сказать, святой отче, жертвовать на благо сирот угодно Лучезарной, разве нет?

Отец Андрис уставился на чашу. Денег в ней собралось достаточно, монетки были и медные, и серебро, и я пока не знала – много ли это, мало? Много ли или мало для моих нужд, а для нужд кого-то еще?

– Что вы хотите сделать на эти деньги, сестра моя?

Он взял чашу, кивнул мне, и мы пошли куда-то совсем в глубь церкви. Небольшой коридорчик, в конце которого – крохотная светлая комнатка, в которой не было окон, но ярко, почти как электрические лампы, светились камни. Отец Андрис установил чашу на солидный деревянный стол и принялся выгребать горстями монетки, проворно раскладывая их по номиналу.

Я села и приготовилась к долгой речи. Мать-настоятельница мне так ничего и не ответила – может, была согласна с моими планами, а может, и нет, но я пошла по пути наименьшего сопротивления. Молчание – знак чего?..

– Сменить мебель, отче, в детских спальнях, и переселить детей в те две комнаты, которые считаются гостевыми. Они пустуют, да и у нас достанет комнат, чтобы разместить внезапных гостей. Купить новое белье, одежду, я назначила нескольким насельницам новое послушание в чадолюбивом крове и успела увидеть, как они перебирают то, что носят дети. Это ужасно выглядит, отче. Кроме того, – я придвинулась ближе – мне было интересно, как растут горсти монет на столе, – я хочу поменять детям питание. На монастырь хватает провизии, мы можем поделиться с ними. Ну и две комнаты, которые чадолюбивый кров занимает сейчас, я хочу отдать под учебные классы. Я подумала – почему бы не обучать наших сирот шитью? Это отличная профессия.

– Да-да-да, – бормотал отец Андрис, не отрываясь от своего занятия, так что я понять не могла – слушает он меня или нет, – шитье, да, это великолепно, сестра, они смогут сдать экзамен в гильдии, вы же знаете, что в Ликадии есть крупная гильдия портных и белошвеек, да? Да-да-да… пожалуй, я напишу господину Уиргу, главе гильдии, не зря же я который год исповедую его тещу на смертном орде и терплю эту вздорную старуху? – Он довольно заулыбался. – Мне кажется, сестра, что мы могли бы приглашать кого-то из мастеров, когда дети научатся держать иголку и резать ткани, чтобы обучение шло быстрее? – Он отодвинул некую часть монет в сторону: – Вот на это мы как раз купим все, что нужно для вашего класса, сестра. А знаете что? – Отец Андрис бросил на меня быстрый лукавый взгляд и отодвинул еще одну горстку в сторону: – Вот эти деньги я посоветую вам потратить на игрушки. Детям надо играть, да… Может…

Я не верила своим ушам. Он читал мои мысли? Так не бывает, но не бывает – где? В том мире, где ведьма – хорошо если талантливая актриса, но больше – мошенница. Где все объясняется физикой, химией, биологией, где наука давно подчинила себе все, что раньше считали за колдовство. А здесь Свет виден лишь избранным и прозрачные монстры спускаются в святой сад. А что если это правда и Милосердная ведает не только все помыслы слуг своих, но и доносит их до тех, кто может помочь в их осуществлении? Здесь высшие силы и силы тьмы рядом…

– Я хотела бы сделать дворик для прогулок… – робко пискнула я, боясь спугнуть удачу. Священник оказался послан мне… Милосердной, да. – Дети постоянно находятся взаперти…

– Да-да-да! – воскликнул отец Андрис и всплеснул руками. Постановочно ли? Почему мне казалось, что да? – Я даже знаю, что смогу вам… О, ради Лучезарной, сестра, давайте сначала закончим с деньгами!

Я пристыженно плюхнулась на свое место. Отец Андрис посмеивался. От странного ощущения у меня поплыли стены перед глазами, но, возможно, это было переутомление, стресс, который я не замечала, или еще хуже – депрессия, которую диагностировать здесь никто не умел.

Я должна думать совсем о другом. Не эти великие планы занимали меня в тот момент, когда я решила, что должна поговорить со священником.

– Теща господина Уирга опять собралась помирать, да, так что я завтра снова наведаюсь в город, и мне кажется, будет замечательно, если я сразу оплачу заказ в гильдии краснодеревщиков? Вот этого как раз хватит, – с некоторым сомнением сообщил мне отец Андрис и, подумав, все-таки добавил еще немного монет. – И подумаю, кого прислать из плотницкой артели.

У отца Андриса все складывалось легко и просто, а я подумала об оборотнице. Мужчины будут на территории монастыря.

– Разве можно мужчинам ступать сюда, святой отче?

Да какая мне, к черту, разница, кто куда собирался ступать?

– По благодати-то моей? – неподдельно удивился отец Андрис. – Полно, сестра, благочестие и целомудрие ваши похвальны, но нельзя же лишать людей чести отдать свой труд на благо Милосердной.

Мне нравился этот старичок. Он или нет проводил мое испытание? Похоже, что да, и я чувствовала с ним какое-то единение. Хоть кому-то мне очень хотелось верить, тем более человеку, который понял меня с полуслова и поддержал, но разум и жизненный опыт пинали ногами наивность и чистосердечие. Кто знает, в чем причина, кто знает. Да кто угодно может знать, только не я, и память сестры Шанталь не подмога.

– Почему раньше никто не занимался чадолюбивым кровом, отче? – спросила я. – Ведь средства в монастыре и церкви есть.

Отец Андрис замер, смущенно почесал подбородок, похмыкал. Я ждала.

– Да-да-да… Не знаю, сестра, – он развел руками и тоже сел. Нас разделял стол с горстками монет. А я смотрела на них и думала – священник не лжет. И впрямь в этом нет ничего странного: еда есть, крыша над головой есть. Отец Андрис взглянул на меня даже немного просительно: – Может, в одной комнате сделаем учебный класс? Детям полезно слушать «Слово» и поучения от священнослужителя.

– Отче, – хрипло произнесла я, и против моей собственной воли из глаз ссыпались слезинки одна за другой. Оттого ли, что на меня накатило внезапное облегчение – или страх, что все это какой-то морок, с которым мне не справиться, не достанет сил? – Отче…

– Ну, ну, сестра, – в который раз улыбнулся отец Андрис, и с его пальцев сорвались яркие синие искорки, закружились передо мной, а одна уселась на кончик моего носа, вспыхнула и погасла, не причинив мне вреда, только пощекотав. Я видела все как в тумане. – Я знаю, чего вы опасаетесь, но верьте мне, я в данном случае ваш союзник… И деньги-то пожертвовали в церкви, а значит, мать-настоятельница не наложит на них… кхм. Скажу по секрету, сестра, что ее хворь неспроста.

И вот сейчас его улыбка была уже не такой доброй. Но больше он ничего не сказал, возможно, считая, что сестра Шанталь придерживается такого же мнения, и как меня любопытство ни грызло – пришлось стерпеть. Но один осторожный шаг я все-таки сделала.

– Пока мать-настоятельница не возразила мне ничего, – заметила я. – Я посвятила ее в свои планы.

Мне стало легче – может, из-за того, что отец Андрис перестал изображать преувеличенно доброго дедушку, а может, и потому, что немного прорвались эмоции – не мои, сообразила наконец я, у меня было то самое пресловутое раздвоение личности, два в одном, я и сестра Шанталь, вероятно, на меня повлияло присутствие священника и сильного мага так близко.

– Насчет чадолюбивого крова?

Я кивнула. Ну что же, отец Андрис проникся моей идеей – и не так уж важны причины почему или зачем. Даже если какие-то средства из этих кучек уплывут к нему в карман – переживу. Иметь священника в союзниках дорогого стоит, только вот следует хорошенько подумать, нет ли в этих словах, «дорогого стоит», подвоха и скрытого смысла?..

Сестра Шанталь удовлетворилась и спряталась. Я перевела дух. А она была, однако, эмоциональной, чувствительной личностью.

– Куда вы сейчас спрячете эти деньги, святой отец? – Слезы мои высохли, минутная слабость простительна, если она не имеет последствий. – Мне не понравилось, как смотрели на чашу насельницы. Мне их… жаль, – соврала я, – но я им не доверяю.

Отец Андрис вытянул левую руку и указал на один из камней. Я всмотрелась, мало что понимая. Камень как камень, светится не ярче других, ничем не выделяется.

– Никто не сможет открыть тайник, – пояснил он, – но и камни видит не каждый. Истинный Свет – особый дар. Помните свое испытание?

Я неуверенно пожала плечами.

– Не страшно, я тоже плохо помню свое, – засмеялся отец Андрис, – правда, с тех пор прошло столько лет, что я и сам не уверен, а не родился ли я монахом? Но вы должны помнить, как шли на Свет. Свет вывел вас, провел к алтарю. Миракулум, – напомнил он. – И я пока еще могу запечатать камни от всех посягательств.

Я закусила губу. Да, отче, я в этом не сомневаюсь. Есть одно «но» – от которого сложно предостеречься. Особенно сейчас, когда я уже спровоцировала насельниц, когда они увидели чашу с деньгами. Какая бы ни была сумма – не всегда и не везде убивали из-за нескольких сотен тысяч. Кому-то за роскошь были тысячи полторы.

Насельницы жестоки и закалены в постоянных драках. Они привыкли не чувствовать боль. И вряд ли их остановит то, что на пути к немыслимому богатству, которое они даже не смогут потратить, стоит священник. Для них он будет беспомощным стариком, с которым справиться совершенно не сложно.

– Давайте поставим чашу на видное место, святой отче, – предложила я. – А деньги… притворимся, что они в моем кабинете. Я верю в ваш Миракулум, я не верю тем, кто уже прикинул, как с вами расправиться.

Мне показалось, что отец Андрис был готов услышать от сестры Шанталь что угодно, вплоть до признания в плотской любви, несмотря на разницу между нами лет в сорок. Но от моих слов он открыл рот, закрыл, снова открыл, почесал подбородок.

– Да-да-да… Не хотите ли вы сказать мне, сестра, что вы подвержены опасности меньше?

Я хочу сказать, что легко справлюсь с двумя агрессивными насельницами одновременно. Я хочу сказать, что смогу и ударить ножом, если будет угроза моей собственной жизни. Я хочу сказать, что работа судебного юриста временами бывает довольно рискованной и оглядываться по сторонам и не ходить по безлюдным местам – не всегда паранойя…

Но, конечно же, я не скажу этого, святой отец. Несколько лет меня учили, ломали, по сути, во мне то, от чего страдают почти все женщины мира. «Нельзя драться». «Нельзя причинять боль». «Терпи». «Не сопротивляйся». С самого детства – «будь беззащитной». С возраста чуть постарше – «у тебя должен быть защитник». Не должен и не будет, скорее всего, никогда, не лопай иллюзии словно плюшки, есть только ты и твоя жизнь – и твои страхи.

У меня были хорошие учителя, отче, два раза они проверяли, чему меня научили: год спустя и еще пару лет. Такие были условия договора, и мы остались довольны, заказчик и исполнитель.

В рукаве моем был один козырь, чтобы не открывать святому отцу то, что он все равно никогда не признал бы правдой.

– Брат Грегор считает, что кто-то из женщин – оборотница, – ровно сказала я. – Да, я мало верю его словам, да, я знаю, что мы, слуги Милосердной, не женщины и не мужчины, но все же это… – Это то, в чем я ни черта не понимаю, отче, а вы, по идее, должны понимать. – Такая тьма.

Отец Андрис покачал головой, выдвинул ящик стола, достал оттуда небольшие мешочки и принялся раскладывать в них деньги.

– Я почти не знаю вас, сестра, – вздохнул он, – но я стар, а вы очень умны. Что же… – Он поднял на меня усталый взгляд. – Вы хотите узнать, кто из насельниц покусится на десятину. Хотите узнать, в ком слишком много греха. Я не могу запретить вам это, но могу вам помочь. Чаша, – и он вернулся к своему занятию, – я отдам вам чашу, – с этими словами он бросил туда пару монет, и они зазвенели о тонкий металл, а затем махнул рукой, запуская в чашу множество золотых искр, и я с замирающим от восторга сердцем увидела, что искры превратились в россыпь монет. – Если вы тронете их, сестра, ничего не случится, но если их коснется тот, кому неведом Миракулум… Помните, как звенела наша церковь полгода назад, когда какой-то бродяга попытался стащить ларец для даров?

Я, конечно, не помнила, но представила достаточно ясно. Своего рода сигнализация. И она сработает, только если обнаглевшая насельница не видит Истинный Свет.

Скорее это исключено, но – вероятность подобного существует.

– Идем, я покажу вам место, где можно сделать детский сад, – отец Андрис поднялся. – А чашу пришлю после.

После так после. Моя собственная чаша весов пока склонилась к делению «доверяй, но проверяй» – это было уже хоть что-то.

– Ваша проповедь, святой отче, – сказала я, когда мы уже вышли на улицу. Точнее, на тот самый задний двор, где каялись наказанные сестрой Аннунциатой насельницы. На нас они не обратили никакого внимания. – Мне показалось, что вам не нравится паника среди крестьян.

– О, – многозначительно вздернул седые брови отец Андрис. – Нет зверя лютого, есть сердце злое. Какой-то хищник тут, несомненно, есть, и ловят его, без сомнения, правильно, но… прошу, сестра, это прежний дворик для вигилий. Как видите, он крытый и довольно большой.

Я осматривалась. Да, площадка хоть и напоминала двор для тюремных прогулок, как их показывали в передачах про иностранные места заключения, но подлежала преображению. Высадить цветы, посыпать дорожки песком, выкрасить стены и, может, даже разрисовать их.

– Так что с чудовищем?

– Я не исключал бы людей, – спокойно ответил отец Андрис. – Как и вы, сестра, я не склонен все приписывать высшим силам.

– А гарпии?

– А, это, – его лицо неуловимо дернулось. – Они не поднимаются так высоко, но гарпию в окне видел кто-то из наших насельниц. Мне так и не удалось выяснить, кто это был. Как они говорят – видели многие.