“– Ты мой мир.

– Что с тобой, воробей? Неужели так растрогалась? Всего лишь квартира.

– Для меня не всего лишь. Спасибо за то, что ты думаешь обо мне. Ты мой мир, хорошо? Просто знай это.

– Хорошо.

Я крепко его обнимаю, и Крутой уходит. Хлопает дверь, а я опускаюсь на пол, сжимая ключи в руке. Я их только что своровала из его пиджака и, кажется, уже выкопала себе могилу”. Приват для Крутого

– ГАНС! Даня, сюда! Быстрее!

Я заношу Дашу в клуб, мои руки пропитаны ее кровью.

– Боже, что случилось?

– Наемники, киллеры прямо у клуба!

Все сходятся, а меня самого трясти начинает, руки дрожат, сердце колотится как ненормальное.

– В Дашу попало, куда, Савва?

– Да, да, попало! Блядь, на хуя ты полезла! Я ж тебе говорил вернуться в клуб!

Хватаюсь за голову, моя предательница лежит на диване, а из огнестрела кровь хлещет просто. Много, много крови, она крупными реками расходится по полу.

– Прости… прости, я не хотела.

Дрожит, точно заяц, ладонь прижала к ране и плачет, а я не могу. Иначе как пиздец это просто не назвать.

– Черт, дайте полотенце, живо!

Подхожу к ней и прижимаю ее рану, а кровь так и хлещет. У Брандо тогда царапина была, и он ныл, а у Даши серьезное ранение, почему так много крови, блядь.

– Не надо, не трогай, больно… – пищит, мяукает слабо, смотрит на всех нас испуганным взглядом.

– Тише, тише, там царапина!

Прижимаю ее рану, попутно доставая телефон.

– Боже, что делать? Крутой, эти суки еще там? – спрашивает Даня, а я пытаюсь собрать мысли в кучу.

– Уехали, но не думаю, что далеко. Серый фургон, тонированные стекла.

– Все, я поехал! Отзвонюсь потом! – басит Даня, и в этот момент Гафар берет трубку.

– Говори.

– На меня было покушение, есть раненый! Пришли скорую в клуб со своей охраной, быстро!

– Понял.

Знаю, что скорая приедет через несколько минут, тут недалеко, вот только из Даши уже литр крови вытек. Целая лужа. Я осторожно убираю руку и вижу, что кровь продолжает хлестать. Ни хрена просто не останавливается.

– Простите меня… Простите, пожалуйста! – лепечет и смотрит на всех нас. В глазах слезы, а я не могу. Лучше бы меня, сука, лучше бы меня.

– Тише, малыш, не говори ничего! Сейчас в больницу поедешь.

– У нее кровотечение, похоже, артерию задели… Савва, это серьезно. На, еще полотенца.

Ганс подходит, а после мы просто ждем скорую, и это пиздец. Я вижу, как быстро Даша становится бледной, и понимаю, что не могу позволить ей умереть. Своей предательнице, своей ненавистной нелюбимой! Вот так сейчас у меня на руках, я уже так сестру хоронил, а ее не могу потерять, не буду.

– Ничего нет! Ничего нет! Ерунда, царапина там!

– Не трогай свою нелюбимую… – лепечет тихо и кладет окровавленную ладонь мне на запястье, а я запах её вишневый вдыхаю и дурею. Вот до чего мы дошли.

– Иди ко мне. Осторожно, Ганс, помоги!

Сажусь на диван и беру Дашу на руки, прижимаю к себе. Мне кажется, так будет лучше, когда она ближе, я точно смогу ей помочь. Нет, я не боюсь ранений, но вид ее крови меня просто убивает.

– Новокузнецкая.

– Что?

– Новокузнецкая, пять. Там моя мама – Раиса Федорова. Отвези меня туда.

Закрывает глаза, и я вижу, как слезы потекли по лицу, по носу. Я же так ее ненавижу, блядь, ну почему! Что за адрес она сказала? Это кладбище, сука!

– Тихо, молчи! Все нормально. Знаешь, как меня ранили? Я знаю, что там ничего нет. Все нормально.

– Болит… мне больно. Там кровь.

– Крови нет, остановилась уже! – нагло вру ей в глаза, и Даша, конечно, это видит. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, вдыхаю их запах, прижимаю к себе, укачиваю ее, как маленькую, и ненавижу.

Ненавижу Дашу, как еще никогда до этого, но и бросить не могу. Пусть все видят, мне похуй, пусть она предательница, но я не могу ее бросить вот так. Я же сказал ей, что лучше бы она умерла, а Воробей вернулась за мной. Зачем, боже, она спокойно могла забежать в клуб, она бы успела.

Воробей затихает, перестает дрожать, и вроде как ей лучше, но после я вижу, что она глаза закатывает. В этот момент они потемнели и стали насыщенного фиолетового цвета. Только она так умеет делать: когда ей больно, глаза меняют цвет.

Даша вся соткана из противоречий, и только глаза ее выдают. Боль не скрыть – это единственное, что не научилась делать моя предательница.

Я хватаю ее лицо и с силой сжимаю пятерней, смотрю в перепуганные омуты.

– Даша, глаза на меня, на меня! Я с тобой, мы все с тобой! Сейчас врач приедет, тебе помогут, слышишь меня, Воробей?

– Я умираю, мама…

– НЕТ! Без моего разрешения никто здесь не умирает! Да? Только я решаю. Поняла меня?

– Я боюсь, Савелий.

– Я сказал, все нормально! Я с тобой! Держи меня за руку, давай!

– Да… – кивает, смотрит на меня не моргая, словно в последний раз, и я сам не могу оторвать от нее взгляд.

– Положи ее сюда.

– Нет! Не трогай ее!

– Брат, спокойно.

– Отойдите все от нас, НАЗАД! Вы все предатели, вы ВСЕ меня предали!

Дрожу, я весь уже в этой крови и мне страшно. До чертей уже просто.

Секунды бьют по нервам, ожидание хуже всего. Поначалу Даша держится за мое запястье, но довольно быстро разжимает руку.

– О господи боже…

– Вера, несите еще полотенца!

– Нет, нет! Даша, не отключайся! Блядь, кровь!

Трясу ее, а птичка не отвечает, и я в ужасе поднимаю глаза на Ганса:

– Что мне делать, ЧТО?!

– Савва, Даша потеряла сознание. Позволь помочь. Она кровью истекает. Врачи не успеют доехать.

– Нет! Заткнись! Нельзя, я не разрешаю! Даша, смотри на меня! Даша! Где врачи?!

– Я не знаю. Они едут.

– Блядь, где гребаная скорая?! Боже, нет, ДАША!

Внутри все просто переворачивается, горит синим пламенем и шепчет: я тебя ненавижу, так адски любя.