“Я не родился с золотой ложкой во рту. Да, мой отец был военным, мы жили выше среднего уровня, но он рано погиб, а после мать работала обычным бухгалтером на заводе и тянула меня и мою крошечную сестру Машу. Я никогда не бедствовал, но и роскоши не видел лет до двадцати семи точно.

Все, что имею, я заработал сам. Да, часто с кровью и со сломанным носом, но поначалу иначе просто не получалось. Я собирался поступать в универ, но в итоге пошел на ринг. Мне были нужны деньги, Машка часто болела, мать уже не вывозила, и выбор был очевиден. Я чувствовал себя обязанным и пытался обеспечить семью.

А потом была армия, из которой я возвращался полным надежд, но меня ждали похороны. Сестра тогда училась в девятом классе, и ее подсадил на иглу один уебок.

Местный дилер, Назар Мамаев, который барыжил наркотиками и десятками косил молодежь. Я убил его, но сестру было уже не вернуть, я приехал слишком поздно.

Я пытался помочь, засунул Машку в лучшую клинику, какую мог себе тогда позволить, но у нее была крайняя степень зависимости. Ее трясло и лихорадило, кожа приобрела синеватый оттенок.

Ни хера не помогало, капельницы, таблетки. Сестра таяла на глазах, мать с ума сходила, а у меня тупо не было возможности вывезти ее за границу, дать лучшее лечение.

У меня было пусто за душой, я был никем и ничем, умел только драться. По факту просто ноль, без связей, без власти, я был беспомощным, как гребаный слепой щенок, пока моя маленькая сестра погибала.

Мать вовремя не заметила, а зависимость развилась очень быстро. Дурь сожрала суть, здоровье и психику Маши за считаные дни. Последние сутки сестра никого уже не воспринимала и умерла у меня на руках, ее сердце не выдержало.

Мать не вынесла горя и вскоре вышла в окно. Она себя не простила за то, что недоглядела, и ей было пофиг, что у нее еще оставался я.

Так я похоронил их обеих в течение месяца и остался один. Как сбитый пес, без маяка и ориентира. Спас меня Фари. Он вытягивал меня и отдирал от пола, это он не давал мне сдохнуть от запоя и залезть в петлю”.

Приват для Крутого

Это был не секс, а мучение. Снова. Как и тогда в кабаке брать ее против воли, и разница только в том, что в прошлый раз Воробей хотя бы мяукала что-то, а теперь просто тишина, и это выводит.

Такое ощущение, словно она испытывает меня на выдержку, хотя на самом деле я уже давно сорвался. Она на хрен сбила все мои замки, мое терпение и доблесть.

И все бы ничего, трахнул предательницу – и все, вот только не так просто. Это наркотик, запрещенное вещество, которое эта ведьма удивительным образом пускает каждый раз, когда я касаюсь ее, когда просто смотрю на нее.

Все такая же красивая, вот только теперь вся в синяках, этих чертовых отметинах моих же рук. Я никогда не хотел делать Даше больно, а в то утро жаждал этого больше всего на свете.

Я никогда не воевал с бабами, но после этой правды мне хотелось удавить Дашу собственными руками. И чтобы ей было больно, чтобы она страдала так же, как страдал я.

Воробей разделась и легла на кровать. Сухая, как пустыня, зажата, мне кажется, она практически не дышала подо мной, тогда как я вдыхал ее вишневый запах и ненавидел себя за то, что настолько слаб. И еще хочу ее. Много хочу. И по-всякому.

Боже, я не могу даже сейчас от нее отказаться! Наоборот, чем сильнее я ненавижу Воробья, тем больше хочу этот наркотик, и я не знаю, в какой момент это стало единственным моим буйком, который не дает мне окончательно пасть на дно.

***

Я принимаю душ и с трудом доползаю до кровати. Тело ломит, но, как ни странно, сна ни в одном глазу. Я знаю, Крутой тоже не спит. На часах три ночи, я слышу, как он ходит в соседней комнате, периодически с кем-то разговаривая по телефону.

Раньше после секса Савелий всегда оставался со мной до утра. Я часто мерзла, он меня согревал, а теперь я не могу уснуть. Одна в его чужом доме. Пленница, наложница, рабыня? Я не знаю – кажется, все вместе просто.

Можно было бы попытаться пробраться в коридор и снова набрать тетке, только смысла в этом больше нет. Крутой еще днем с мясом выдернул провод телефона, так что теперь позвоню отсюда я разве что в рельсу.

Вздрагиваю, когда распахивается дверь. Савелий входит. В спортивных брюках и без футболки. Крепкий, опасный и теперь страшный для меня. Как лев ворвался в свои владения, я тут же подбираюсь.

Нет. Не надо.

– На кровать, Воробей. Спиной ко мне.

Командует снова, но я отползаю от него.

Я не хочу.

– Не хочешь? Да мне похуй! Я хочу. Твоего мнения никто не спрашивал.

Я не буду тебе подчиняться.

– Нет? Ладно.

Савелий достает телефон и набирает кому-то по рации, а у меня кровь стынет в жилах от его голоса.

– Вадим, зайдите в дом.

Он звонит охране. Во дворе снуют как минимум три человека, и это меня отрезвляет.

Я тут же ложусь на кровать и вижу, как Крутой отбросил телефон и ближе подошел ко мне.

«Лучше он, а не все. Лучше так, Даша, пожалуйста!» – повторяю себе это как заведенная, а после чувствую, как Крутой схватил меня за талию и подтянул на край кровати. Наклонил ниже, поставил меня на пол на колени, сам подошел сзади.

Мы не говорили и в этот раз, который был намного дольше предыдущего. Он смаковал мою боль, просто наслаждался ею, трахая меня намеренно долго, добиваясь признания, которого я сказать не могла.

Я молчала, старалась дышать и чувствовала себя какой-то куклой, которую пользуют. Изредка Савелий отдавал приказы: прогни спину, шире ноги, не зажимайся.

А еще говорил: “Я тебя ненавижу”.

Последнее повторял несколько раз, когда вбивался большим эрегированным членом глубоко в мою промежность, и это тоже была нелюбовь.

Я больно ударялась бедрами о кровать, но не рисковала брыкаться. Горло все еще болело, и я помнила его жесткий захват. Я боялась, что Крутой реально сейчас позовет охранников добивать меня, и этот страх делал меня очень даже послушной.

Все, что могла, – сжать зубы и терпеть, чувствуя, как сильно растягиваются складочки и как внутри все горит огнем от его толчков.

Савелий особо не церемонился, благо трахал он меня не насухую, не то я бы реально выла в голос.

В какой-то момент боль притупилась, Крутой трогал мои груди, лапал их, терзал соски, и, к своему стыду, я расслабилась, отдалась ощущениям, вошла в этот адский танец вместе с ним.

Когда меня начало накрывать возбуждение, я испугалась и со всей дури вцепилась в одеяло, чтобы хотя бы как-то отвлечь себя.

Я тоже тебя ненавижу, скотина. Ненавижу такого тебя!

– Мокрая? Возбудилась, сука? Хуй тебе, кончать ты больше не будешь.

Савелий как-то это понял, но не стал меня доводить до оргазма и ласкать, как это бывало раньше. Вместо этого он сильнее меня перехватил за талию и начал трахать жестче. Не любить, а именно трахать, как зверь.

В доме было темно, свет он не включал, и было очень тихо. Я слышала его тяжелое дыхание и считала секунды, потому что это снова было больно. Я молилась, чтобы Савелий меня не порвал.

Когда Крутой кончил, то оттолкнул меня от себя, взял телефон и просто вышел. Он снова меня использовал. Жестко, грубо и без церемоний. Савелий был недоволен и пришел сбить напряжение с моей помощью.

Я же чувствовала себя точно выжатый лимон. Я дрожала после этого, меня едва держали ноги, и я долго рыдала в душе, смывая его семя с бедер. Растертая промежность горела огнем, а я орала. Громко и без единого звука одновременно.

Когда я вышла из душа, было уже пять утра. Я упала на кровать и на этот раз уснула просто за секунду. Изнеможенная, уставшая и не любимая. Им.