Я не знаю этого места. Все новое и я все еще не верю что жива. Меня нет, это просто сон, да? Ничего не было, я так и осталась лежать на той горе. И я… я сломалась. Гафар сломал меня под корень, перебил как веточку, растоптал ногой.

Я не знаю, зачем Гафар привозит меня в это место. Сердце стучит как отбойный молоток. Я и раньше не была ему достойной противницей, а теперь и подавно. Он сильнее, так было всегда.

И если до казни я хотела его объятий, мне так нравились поцелуи Гафара, то теперь я боюсь его. Я знаю, Черная Борода может сделать больно и сделает. Он убьет меня снова, не понимаю, чего же он ждет.

Когда Гафар купает меня, мне кажется, будто меня поливают ядом. Нет, он не делает больно, потому что больнее уже некуда. Я сама боль, я ее источаю.

И все неважно, особенно глупые желания дурочки, из-за которых я в него влюбилась. Сама даже не поняла, как и когда это произошло. Само по себе, а теперь нет пути обратно и выхода тоже нет, он меня не отпускает.

А после я улавливаю момент, когда Гафар идет к Адилю за продуктами и быстро хватаю нож из кухни. Первый попавшийся, острый как лезвие клинок.

Не для защиты, нет. Я знаю прекрасно, что это не моя прерогатива. Это для него, потому что пытка, кажется, затянулась. А я не могу больше, честно, на большее я не способна.

Я осторожно касаюсь ладони своего палача, вкладываю в нее нож и опускаюсь перед Гафаром на колени.

– Что ты делаешь…

Повязка на моей шее мокрая после душа. Она помешает. Я хочу ее снять, дергаю, но не выходит, и тогда я просто отодвигаю бинт насколько могу и поднимаю голову вверх. Ему достаточно места. Гафар владеет любым ножом как бог.

– Лейла. Вставай.

Его голос. Как острые камни в меня. Я больше ему не верю. Не верю и себе, все мои надежды сгорели. Там, на той горе проклятой! Я просто хочу чтобы все закончилось. Я так этого хочу.

Чувствую прикосновение к плечу. Тело пронзает разряд тока. Коротко киваю головой. Не могу. Я ТАК НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!

Ну же. Сделай мне больно. Снова. Отомсти. Ты ведь так меня ненавидишь.

– Я тебя не трону. Лейла, посмотри на меня!

Распахиваю глаза, слезы стекают по щекам. Киваю на нож. Сказать не могу, но ведь и так понятно, что именно мне надо.

Сделай. Добей меня. Ты ведь для этого меня забрал, страшная Черная Борода.

– Нет. Вставай.

Гафар поднимает меня, а я не могу. Прикосновение сродни ожогам.

Не надо. Не трогай, я не хочу, я тебе больше не верю!

– Спокойно, все нормально, нормально!

Не нормально. Ничего уже не нормально.

Ты убил. Меня. Там.

Ты. Меня. Убил!

***

Я никогда ее такой не видел. Даже тогда на той чертовой казни Лейла была спокойнее. А сейчас я точно вспорол эту болезненную рану. Отбрасываю нож в сторону, а Лейла аж дергается.

Плачет, сидит на коленях. Не знаю как ее поднять, она не дается в руки. Тяжело дышит, боится меня, и я блядь, я никогда никогда не успокаивал.

И эта тихая истерика. Она громче самого яростного крика.

Смотрю на нее и орать хочется. Я сломал эту девушку. Своими руками. Дома постарался, а потом на казни. Добил просто ее.

– Лейла, вставай, не бойся.

Пытаюсь дотронуться до ее руки, а ее аж подкидывает. Не дается, мотает головой.

– Не бойся, прошу! Никто тебе больно снова делать не будет!

Не верит. Смотрит на меня как на врага, хотя я и есть ее враг. Самый настоящий.

Внутри все горит, огнем обливается. Это все моих рук дело. Я должен был понять раньше, а теперь слишком поздно. Назад не откатишь, я обрезал ей крылья и вывалял в грязи. При всех.

– Я знаю, что твой дядя был ни в чем не виноват. Это был Нугат. Мы нашли доказательства. У него раздвоение личности. Его тетка работала суд мед экспертом и подменила данные. Я ошибся, Лейла. Я страшно ошибся, девочка моя. Прости меня, ты будешь жить, будешь жить, слышишь?

Лейла всхлипывает, головой мотает, закрывает уши руками. Это жалкое оправдание ей уже ничем не поможет и мне, кстати, тоже. Слишком поздно, я узнал правду только тогда, когда окончательно ее сломал.

Я думал, Бакир любить не умеет, но на деле, я гораздо хуже. Мне нет прощения и не будет его никогда.

– Лейла…

Шаг к ней, а она назад пятиться, и я понимаю что все. Никакого пути обратно нет. Не приручить ее уже, это конец. Это сука, финал, между нами теперь пропасть.

Она не то, что прикасаться, целовать, ласкать, Лейла даже дотронуться к себе не дает, не слушает, не смотрит.

Перед глазами кадры, как я ее трахал при всех. Лучше бы я себе нож в глотку воткнул и все. Не видеть, не знать, чтобы с ней сделали другие.

Я оказался слабее, слишком жадный, слишком моя уже она, никому не дал к ней прикоснуться.

Ее бы порвали на куски. Сука, Лейла бы умерла на месте без всякого шанса. Без всякого, блядь, ножа.

– Так все, иди сюда.

Подхожу и подхватываю ее на руки, не обращаю внимания на слабые трепыхания, на дрожь, на то, как она боится теперь. Меня.

– Спокойно, никто тебя не трогает, Лейла!

Отношу ее на диван, хватаю аптечку. Никаких слуг и помощников, мне придется все делать самому. Я должен, должен хотя бы как-то ей помочь. Чем смогу, хоть и понимаю прекрасно, что ничего Лейле уже не поможет. И мне тоже.

Это больно, что делать не знаю. Она плачет, тяжело дышит, всхлипывает. Слезы катятся по красивому лицу, а я не могу, это просто невыносимо.

– Хватит плакать! Лейла, я прошу тебя! У тебя сейчас сердце остановится, прекрати!

Хватаю ее за плечи, встряхиваю, но действует ровно наоборот. Она дрожит, аж заикается и я хватаюсь за голову.

Глубокий вдох, выдох, ваша взяла, господин мэр.

Беру аптечку. Сажусь рядом. Лейла закрывает глаза. Отворачивается и мы молчим.

Мне нечего больше сказать. Я беру ножницы и молча обрезаю бинт на ее шее. Она дрожит, ресницы трепещут, не смотрит на меня, едва дышит.

Проклинаю все на свете, когда снимаю повязку и вижу свежий шов, стянутый нитками. Страшный, красный, воспаленный.

Девять швов, я все еще помню это ощущение. Делать ей больно. Словно себя резать, да еще и так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Чтобы отец не понял, что мне ее чисто теоретически хотя бы, может быть жаль.

– Тихо. Не дергайся.

Вздрагивает, когда обрабатываю рану антисептиком, а после накладываю новую повязку.

– Все уже. Все.

Укрываю Лейлу отделом, поднимаюсь. Она так глаз и не открыла. Сопит в две дырочки, молчит. Ни слова, ни звука от нее, это тоже моя работа.

Мы так женщин никогда не казнили. Это просто уму непостижимо, и я сам в этом виноват. Я тогда был моложе, я поклялся на крови и назад уже не отмотаешь, я ее казнил. И оставил там, я знаю.

– Там Адиль еду привез. Еще горячая.

Спрашиваю, а Лейла даже не двигается. Глаза открыла, смотрит на меня.

– Плов с мясом есть. Будешь? Сама поешь, я тебя не трону.

Кивает, иду на кухню. Забыл я уже, если честно, каково это самому хотя бы еду разогревать. Вот что значит быть мэром, я оторван от жизни.

Все мне подавали, помогали, готовили. На мне только принятие решений и было. А теперь я сам хочу помочь ей, хотя понимаю прекрасно, что это ничтожно мало по сравнению с тем, что эта девочка пережила по моей дурости.

Подаю ей плов с хлебом, готовлю сладкий чай. Когда приношу все это, Лейла уже спит. Ее светлые ресницы подрагивают. Ставлю поднос на стол рядом. Я не знаю, что мне делать. Я впервые в жизни в тупике.

***

– Алло, где ты пропадаешь?!

– Не твое дело, я занят, Фарах.

– Ты с ней, да? Уже считают голоса, Гафар, мы так все просрем!

– Я же сказал тебе уже – делайте без меня!

– Мэссер через посредников скупил акции, теперь нам будет еще сложнее. Если бы ты в это время был на месте – мы бы это обошли. Он крепчает с каждым днем. Люди в городе все также пропадают, его бизнес растет и процветает.

– Фарах, бросьте все силы туда! Подключите Крутого!

– Без тебя будет сложно. И да – как скоро твой отец поймет, что эта девушка жива.

– Это ты сейчас угрожать мне пытаешься?

– Нет, это я говорю, чтобы ты наконец, пришел в себя! Признайся сам отцу, пока не поздно. Ты сохранил ей жизнь, ты предал ваш род.

– Она ни в чем не виновата.

– Да, но на казни ты этого не знал и никто не знал. Ты пошел против воли отца и знаешь последствия. Гафар, это не шутки. Если бы я не знал Ахмеда…

– Я в тупике, Фарах. Меня приперли.

– Что делать думаешь?

– Не знаю. Мне нужно время все обмозговать.

– Ладно, я что-то придумаю с документами и решу сам. Как она?

– Плохо. Плохо, Фарах. Она смотрит на меня как на…

– На кого?

– Как на палача.

– Ну так, ты и был ее палачом. И убил, фактически. Какой реакции ты ожидал от девушки восемнадцати лет. И вообще: зачем ты так рано забрал ее из больницы?

– Потому что там ей еще хуже.

– Позови Фатиму, пусть посидит с ней.

– Нельзя. Отец тут же просечет. У него все мои люди на контроле давно.

– Сегодня объявят результаты выборов. Ты приедешь? Сам понимаешь последствия.

– Приеду, до связи.

Эта ночь. Такая длинная и тихая. Лейла спит. То и дело вздрагивает на кровати.

Я рядом. Сторожу ее как пес. В руке незажженная сигарета.

Нанять бы сиделок, это мне не стоит ничего, вот только мне самому спокойнее, когда я с ней. Когда смотрю на нее, когда слышу ее дыхание.

Что делать теперь, не знаю. Когда-то ведь вылезет этот секрет. Отец такого непослушания мне не простит, а я не собираюсь ему снова доказывать обратное. И так уже. Доказал дальше некуда, выслужился, блядь. Старался быть хорошим сыном. Особенно тогда, когда на горе убивал свою девочку и молился про себя, чтобы она жила.

***

Когда открываю глаза, вообще не понимаю, где нахожусь. Сглатываю, все еще непривычная боль в шее, щиплет все, не могу поднять голову.

Не сон. Я в этом месте и я еще пока жива.

Воды. Воды…

Говорю одними губами, но звука нет. Он просто пропал, словно сломались колонки.

– Ты хочешь пить?

Вздрагиваю от голоса своего плача. Оборачиваюсь и вижу Гафура. Он поднимается, идет на кухню и возвращается со стаканом воды в руке. Протягивает мне, а я не могу взять. Там яд, да?

– Простая вода.

Беру так, чтобы не коснуться его, выпиваю все до капли. Морщусь от боли. При каждом глотке по шее точно проводят тонким лезвием, щипая его.

Прикасаюсь к повязке, смотрю на Гафара. Он выглядит так, словно всю ночь не спал. Впервые вижу на нем помятую рубашку с закатанными рукавами. Господин мэр плохо провел ночь.

– Ты будешь говорить. Не бойся, боль пройдет.

Мне нечего ответить даже если бы смогла.

– Тут расческа, одежда, полотенце. Если будет что нужно – вот блокнот. Напиши.

Протягивает мне блокнот и ручку. Я беру их в руки и ничего. Ничего мне просить у него не хочется.

– Лейла, надо поесть.

Гафар берет меня за руку, я поднимаюсь, кружится голова. Как же я ослабла за эти дни. Он приносит мне еду на подносе. Разогревает все, даже кофе сварил.

Хм, не знала, что умеет.

– Не смотри так. Еда не отравлена.

Беру блокнот и пишу:

– Зачем ты это делаешь?

– Что “это”?

– Зачем ты тут со мной? Зачем меня кормишь? Не тяни. Соверши казнь до конца, не надо тянуть. Пожалуйста.

Протягиваю ему листок, он читает, а после мнет и бросает листик на пол.

– Я здесь не для этого. Тебя никто не обидит больше.

– Я тебе не верю. Отправь меня к своим женам. Они ведь мертвы, да?

– Да, но я их не убивал. Первая жена погибла в родах вместе с ребенком, а вторая от болезни. Я не мучил их, хотя и не любил.

– Меня ты тоже не любишь. Не люби.

Он молчит, голову опустил, а я усмехаюсь. Хорошо хоть честно. Хорошо хоть так.

– Лейла, ты понятия не имеешь, что я чувствую к тебе. Так, мне надо уехать ненадолго. Побудь тут сама и я скоро вернусь, мы поговорим потом, хорошо?

Киваю, лишь бы он ушел. Не могу я больше. Не могу стараться. Какая глупая Лейла. Глупая овечка влюбилась в пантеру, и он ее все же разодрал.

Гафар уходит. Чашка нетронутого кофе с завтраком остается на подносе.

Хватаюсь за голову. Я ему не верю. Наверняка, снова отца ждет чтобы не самому, а опять при свидетелях. Аллах, клянусь, я не выдержу этого снова.

Вижу, как вскоре подъезжает Адиль, Гафар садится в салон и машина выезжает со двора.

А у меня нет сил больше сбегать, да и нет смысла.

Сейчас все повториться, сегодня, я знаю. Снова эти мужчины, я голая и этот адский позор. При всех поиметь, трахнуть, порезать. Пустить кровь и выкинуть как барана на потеху стервятникам.

Я как мясо для него, даже не игрушка, месть простая, сука.

Гафар тогда бросил там меня и развернулся, он уехал!

Думаю, меня подобрал какой-то случайный прохожий, может пастух. Я не помню, не помню и еще адски боюсь. Снова увидеть ненависть в его глазах, снова столкнуться с его родственниками, которые меня ненавидят.

Не знаю, сколько проходит времени. Час или два, я маюсь по дому. Ищу ключи от двери, но их нет. А у меня сил нет чтобы вылезти в окно, я слишком слабая. Гафар найдет меня тогда, он всегда меня находил.

Какая же я дура. Глупая Лейла. Влюбилась в своего палача. А теперь он, наверное, снова за своими родственниками поехал. Чтобы убить меня окончательно.

Добредаю до кухни. Нож? Нет слишком банально, да и мы это уже проходили.

Включаю телевизор. Сейчас должны объявить результаты выборов. Конечно, я за него болею. Гафар хотел власти. Он всегда этого хотел.

Яркие картинки, а после сериал прерывается и я вижу спецвыпуск новостей.

Аплодисменты, возгласы поздравлений и много цветов.

Гафар выходит на сцену, он уже успел сменить костюм. Охрана, репортеры, он стоит у микрофона. Победил, вырвал себе кресло власти снова, хотя никто и не сомневался, он прирожденный мэр.

Гафар забрал себе не только власть, но и мое сердце тоже. Оно у него, там осталось в тех горах остроконечных. А я упала на эти горы, накололась на них, как на вилку.

Мне больно. Мне больно, больно, у меня все болит! Больнее просто некуда, а после я нахожу спички. Целый коробок.

Так будет даже лучше, весь я все равно в аду. Нелюбимая своим палачом.