Всегда сдержанный, словно определяющий на вес каждую свою фразу, стоит ли она того, чтобы ее произнести, за последнее время старшина баржи стал еще скупее на слова. И может быть, именно поэтому теперь солдаты прислушивались к этим словам с усиленным вниманием. Все же когда он заговорил о необходимости установить жесточайший паек, Поплавский с Крючковским недоуменно посмотрели друг на друга, потом на своего командира: не ослышались ли?

— Жесточайший, говоришь? Значит, считаешь, дела наши неважнецкие?

— Нет, не считаю. И все-таки лучше приготовиться к худшему. Стихия же, — он кивнул на ревущий океан, — всякое может случиться. А мы должны держаться. Держаться любой ценой!

— Это само собой, — включился в разговор Федотов. — Хотя, если честно признаться, я бы сейчас полный морской обед с добавкой доброй употребил…

Анатолий и Филипп улыбнулись. Они тоже проголодались за эти дни. И хотя здоровяк Иван, насколько заметили за время совместной службы, на аппетит никогда не жаловался, они сейчас, доведись взять в руки ложки, не уступили бы и ему. Но надо послушать, что скажет командир. А он сказал:

— Есть будем раз в сутки. А норму…

— И пить, командир, по норме?

— И пить.

Не сразу установили норму. Один хотел, чтобы посытнее, другой — поэкономнее. Окончательное решение приняли такое: в день на человека — две ложки крупы, две или три (в зависимости от величины) картофелины и ложку свиной тушенки. Что касается воды — трижды по три больших глотка в сутки.

— Однако не густо, — вздохнул Федотов.

— Н-да, — согласился Крючковский.

— Жалко, не родился я лилипутом, — сказал Поплавский. Засмеялся, провел рукой по горлу: — Для него такая норма — во!

«Лилипутский» паек продержался недолго. Через день или два Зиганшин сказал, что установленную ими норму придется урезать наполовину, ибо баржу несет все дальше в Тихий океан, а он пустынен и безжизнен: ни кораблей, ни птиц, ни рыбьего всплеска. Сказал и выжидательно насторожился: как поведут себя солдаты? Не запротестуют? И не подумали! Все трое согласно кивнули. Они и там, на берегу, верили младшему сержанту. А теперь, когда все эти дни висели на волоске от смерти, но благодаря невероятному самообладанию Асхата остались живы-здоровы, теперь каждое его слово стало для них в буквальном смысле законом. Нет, недаром назначен этот парень командиром.

Друзья не переставали удивляться и тому, что Асхат оказался таким сильным не только духовно, но и физически. Поистине человек познается в беде, в трудностях. Сколько времени уже прошло после того, как их оторвало от родного берега? И все это время спал два-три часа в сутки, не больше. А работал — один за многих. И без того худощавое лицо его стало еще тоньше. Еще строже сдвинулись над воспаленными глазами широкие черные брови.

— Устал, командир. Иди отдохни.

Это сказал Крючковский. А Федотов тут же поддержал его:

— На вахте вместо тебя постою я. Иди, однако, иди, не беспокойся. Видишь, шторм уже не тот.

Верно, хоть баржу все еще бросало из стороны в сторону, ветер уже не бушевал так свирепо и взъяренные, гороподобные волны не нависали ежеминутно над легким суденышком.

Балансируя руками на каждом шагу, Асхат направился в машинное отделение. Ноги скользили. Вся палуба была покрыта льдом. Придерживаясь за борт, спустился вниз, прижался к мотору. Сами собой закрылись глаза, подкосились ноги. Очнулся от сильной боли. С трудом раскрыв отяжелевшие веки, увидел, что катается по полу, ударяясь то головой, то спиной о твердые предметы.

Стиснув зубы, выбрался наверх. Злой порыв ветра ударил в грудь, оторвал ноги от палубы. Еще мгновение — и его вышвырнуло бы с баржи. Но Асхат успел уцепиться за борт. С усилием перевел дыхание, осмотрелся. Океан будто взбесился. Когда Асхат уходил в машинное отделение, он выглядел присмиревшим. Но это было лишь временное затишье, предвещающее еще более свирепый ураган, чем был до сих пор.

Ни одна игрушка не кажется в руках ребенка такой беспомощной, какой оказалась в разъяренной пучине океана одинокая баржа. Ее то стремительно бросало вверх на десять — двенадцать метров, то швыряло в черную бездну. Чудилось, еще миг, еще один удар — и судно разобьется в щепки. К счастью, нет, не разбивалось. Ни волны, ни ветер, со скоростью курьерского поезда разрывающий воздух, ни водяные валы, перекатывающиеся через палубу, — ничто не могло не только разбить, но и опрокинуть баржу. Позже, когда четверка закончила свой легендарный дрейф, выяснилось, что в ее трюмах накопилось более шестидесяти тонн воды! Такой вот груз на судне, длина которого едва достигала пятнадцати метров, а ширина — всего лишь шести!..

Подавшись всем корпусом вперед, не обращая внимания ни боль, Асхат стал пробираться к кубрику. А между тем соленая вода захлестывала и сюда. Надо было немедленно убрать картофель, остатки крупы и тушенки в машинное отделение. Но оказывается, Крючковский, Поплавский и Федотов уже позаботились об этом. Когда, неслышно открыв дверь, Зиганшин проскользнул в кубрик, Филипп, Анатолий и Иван, прижавшись друг к другу, тщательно упаковывали скудные запасы продуктов.

Работали без передышки. После того как все продукты уложили в надежное место, закрепили бачок с пресной водой на донышке, стали скалывать с баржи наросты льда. Но вскоре солдаты убедились, что дело это бесполезнее и смертельно опасное. По палубе то и дело прокатывались шипящие волны. Иной раз они с такой силой ударялись о ноги, что едва удавалось удержаться, не упасть.

Зиганшин подал команду:

— Все вниз!

— А ты? — спросил Крючковский, видя, что Асхат не думает уходить с палубы.

— Идите, идите. Скоро спущусь и я.

Проводив взглядом скрывшихся в машинном отделении солдат, Асхат принялся за осмотр самоходки. Он, командир, хотел лишний раз убедиться в ее исправности. Ведь от того, выдержит она или нет, зависит судьба его подчиненных, как, впрочем, и его судьба. Смотрел, ощупывал. Нет ли пробоин, не образовались ли на стыках сварки трещины? Нет, пока все было хорошо. Порадовался. Судно что надо: крепкое, надежное.

Асхат припомнил, как месяца полтора назад, а точнее, 8 декабря минувшего года, вместе с Поплавским он входил в экипаж катера, который перевозил пассажиров с берегового причала на большой пароход, стоявший на рейде одного из Курильских островов. Во время предпоследнего рейса катер получил серьезную пробоину. Первым обнаружил ее Поплавский, бросился под кинжальную струю воды. Рядом с ним тотчас оказался Зиганшин. Затем на помощь подоспели другие члены команды. Работали спокойно, без суеты, крика, и пассажиры даже не догадались, какая опасность грозила им. Весело попрощавшись с экипажем катера, они безмятежно поднялись на борт парохода.

Командир поощрил мужественных воинов. Последовал специальный приказ, согласно которому Зиганшин и Поплавский должны быть награждены ценным подарком. Но получить его не успели…

Оглушенные ревом ветра, пушечными ударами волн, Федотов, Поплавский, Крючковский, видимо, не услышали, как Зиганшин спустился к ним в машинное отделение. Лишь когда оказался рядом, заметили его и сразу оборвали оживленный разговор…

— О чем речь? — спросил Зиганшин.

Солдаты смущенно молчали. Ведь говорили они как раз о нем, своем командире. Говорили с гордостью, с восхищением. Но попробуй-ка скажи ему об этом! Не любит он, чтобы его хвалили. И все-таки Иван Федотов не выдержал, дружески положил руку на плечо младшего сержанта:

— Ты, однако, молодец, Асхат!

— Я? — удивился Зиганшин. — Вот еще. — Посмотрел на часы: — Давайте-ка подкрепимся.

Отрезали по малюсенькому ломтику хлеба, пропитанного морской водой.

— Ого, — тщательно разжевывая откушенный кусочек, воскликнул Филипп, — и солить не надо!

Воды, как и было решено, выпили всего лишь по глотку.

— Теперь бы, — мечтательно произнес Федотов, — неплохо, однако, прикорнуть.

— Вот и ложись, отдыхай. — Асхат повернулся к Анатолию с Филиппом: — И вы тоже. Дежурить буду я. Потом установим очередь.

Согревая друг друга своим телом, солдаты уснули.