Лия

Рихтер уселся за руль и тяжело захлопнул дверь. Под глазами висели тёмные круги, волосы были растрёпаны. Он выглядел как человек, не спавший много дней.

— Я не хотела вмешиваться во что-то личное, — сказала я, кивая в сторону, где он разговаривал со своей сводной сестрой.

Он откинул голову на спинку сиденья:

— Лия, мы с тобой сталкивались с вещами пострашнее, чем внезапное появление моей сводной сестры. Ты не вмешалась.

Я кивнула:

— Я не эксперт по семейным делам. У меня толком и семьи нет. Но потерянная сестра, которая пытается наладить контакт… разве это плохо?

— Не знаю. — Его взгляд скользнул к окну. — Сначала я подумал, что она только добавит хаоса в мою жизнь. Подольёт масла в огонь. Но теперь я думаю…

— О чём?

Он снова посмотрел на меня:

— Теперь думаю, что, возможно, бардак — это я. Огонь — это я. И любой, кто подойдёт слишком близко, обожжётся.

Я дала его словам осесть.

— У нас это общее, — призналась я. — Сейчас как никогда.

Наши невысказанные страхи заполнили тишину между нами.

— Что нам теперь делать, Лия? — наконец спросил Рихтер тихо. — Делать вид, будто ничего не изменилось? Убрать его? Или… хуже того… примкнуть к нему?

Я боялась этого вопроса. Правда была в том, что у меня не было ответа. По крайней мере такого, который устроил бы его.

— Я о задании, — продолжил Рихтер. — Мы действительно так отличаемся от Новака? Или и сами стали монстрами, играя в судью и присяжных, не замечая, что мы всего лишь люди?

Я резко покачала головой:

— Нет. Мы не как Новак. Те, кого мы сняли, были серийными убийцами — чистым злом. — Голос споткнулся, когда всплыло воспоминание о Ночном Преследователе. Я быстро отогнала его. — Если ты сомневаешься в том, что мы сделали, вспомни Харриса и тех студенток. Замёрзшую голову на месте преступления. Или Харви Гранда. Этот ублюдок отравил младенца. Невинного младенца.

— Я помню, — резко ответил Рихтер.

— Вот и держи эти воспоминания при себе на случай, когда начнёшь сомневаться, — вздохнула я. — Я не рассказывала тебе, что нашла в подвале Карла Карра, но, поверь, это было чистое зло. Такое, которое чувствуешь костями. А Натали? Она жива, потому что мы его остановили. Разве это ничего не значит?

— Это значит всё, — сказал он, встретившись со мной взглядом. — Это единственное, что помогает мне держаться. И о Карре, Харрисе или Гранде я ни капли не жалею. Я спокойно сплю, зная, что мы их убрали.

— Но? — спросила я.

Рихтер медленно выдохнул и в раздражении провёл рукой по волосам:

— Но то, что сделал Новак… если честно, Лия, чем это отличается от того, что ты сделала с Ночным Преследователем?

Этот вопрос ударил сильнее, чем я ожидала. Я как раз этого и боялась — что Ян Новак встанет между нами вот так клином.

— Я не убила Ночного Преследователя. В этом разница, — твёрдо сказала я.

Рихтер, казалось, в каком-то смысле удовлетворился этим ответом, хотя в глазах оставалась тень сомнения.

— Нет, ты не убила. И слава богу. Потому что, как бы я ни пытался об этом не думать, в смерти Анны есть что-то, что мне не даёт покоя. Она заслуживала сгнить в камере, но — убить её?

Я кивнула, прекрасно понимая, что он имеет в виду. Не потому, что чувствовала то же самое, а потому, что я выбрала Рихтера именно за это — за его эмпатию. За его несгибаемый моральный компас.

В такие моменты он был мне нужен. Чтобы оправдывать, почему я жива и делаю то, что делаю. Чтобы держать меня на правильном пути. Но, сколько бы я ни доверяла его суждениям, я не была способна чувствовать, как он. Вообще многое чувствовать.

— На момент изнасилований Анна была несовершеннолетней. Скорее всего, её бы не посадили. Она бы даже штрафа не получила, — сказала я.

— То есть ты считаешь, её смерть — это справедливость? — в его голосе прозвучало неверие. — Как с Грандом и Карром? Мы правда ставим в один ряд серийных убийц и девчонку, которая сделала ужасное, но никого не убила?

— Я этого не говорю. Но Санни Лойд мертва из-за того, что сделала Анна. Разве это не тоже форма убийства?

Глаза Рихтера метнулись к моим. В них что-то вспыхнуло — согласие? Или, наоборот, недоверие?

— Ты хоть каплю печали из-за всей этой истории с Анной чувствуешь? — спросил он. — Хоть что-нибудь?

Я отвернулась, не в силах выдержать его пристальный взгляд. Если отвечу, буду честна — а ему это не понравится.

— Рихтер, сделанного не воротишь. Почему детали должны иметь значение?

— Они важны для меня, Лия. Новак там играет в Бога, вынося суды Ветхого Завета, и это должно пугать тебя так же сильно, как и меня. Так что я спрошу ещё раз: ты можешь хоть что-то испытать по отношению к Анне? Грусть? Чувство несправедливости? Чёртово сострадание к той жалкой девушке, какой она была? Хоть что-то?

Я осталась безмолвной.

— Лия! — Его голос повысился, разочарование переполнило его.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Нет, Лиам, я не чувствую. Я ничего не чувствую по отношению к ней. Анна не просто наблюдала за ужасами, которые произошли с Санни Лойд той ночью. Она держала её, пока мужчина за мужчиной жестоко насиловали ту бедную девушку. Теперь Санни мертва. Самоубийство. И её родители, вероятно, скоро присоединятся к ней. Так что нет, Лиам, когда я думаю об Анне, лежащей у подножия той реки, синей и окоченевшей, я не чувствую грусти. Я чувствую справедливость. И немного облегчения от того, что я не добралась до неё первой. И ты сделаешь одолжение семье Санни Лойд — и себе — если прибережёшь свои слёзы для жертвы.

Тишина в машине была удушающей. Мы смотрели прямо перед собой.

— Я не говорю, что ты не права, — наконец сказал он. — Но я не знаю, смогу ли я так продолжать. Что-то в этом кажется другим, как бы сильно я ни пытался убедить себя в обратном. Новак… Я не знаю, прав он или нет, но я точно знаю, что не могу так продолжать, если мы в итоге пойдём по его пути.

Волна паники пронзила меня. Он подумывал о том, чтобы уйти?

Внезапно я осознала, что снова назвала его Лиамом, так же, как и на фабрике, когда он чуть не застрелил Новака. Сидя здесь сейчас, я желала, чтобы он нажал на курок. Или чтобы я нажала.

Как будто моё тело мне не принадлежало, моя рука двинулась, легла поверх его. Тепло его кожи вызвало токсичный прилив возбуждения во мне.

Осознание ударило меня, как оголённый провод: я испытывала чувства к агенту Лиаму Рихтеру.

Он не отстранился. Его глаза смягчились, успокаиваясь, когда они наконец поднялись, чтобы встретиться с моими.

— Какая разница, прав Новак или нет? — спросила я. — Нам не обязательно быть им. Мы можем продолжать делать то, что всегда делали. Пусть он идёт своей дорогой. Возможно, смерть Анны лежит у тебя на совести, но как насчёт таких, как Маузер? После того как ты видел, как он затаскивал маленьких девочек в свою машину. Тебе и о его смерти плохо?

Лиам не колебался:

— Да ни хрена. Я отец, ради всего святого. Если бы одна из тех девочек была Джози… — голос у него дрогнул.

Я кивнула.

— Ночной Преследователь… — сказал он. — Ты так и не рассказала, почему ты это сделала.

Воспоминания хлынули обратно. Та ночь, когда я осталась одна со своими мыслями и была слегка навеселе.

— Я опять засиделась допоздна, разбирая убийства на рельсах. Тогда я почти каждую ночь только этим и занималась. На фоне шли новости, и показали интервью с одной из жертв Ночного Преследователя. Ужас в её глазах, слёзы… Я чувствовала себя бессильной перед Новаком. Это чувство превратилось в ярость. А потом… стало голосом. За неё и за всех остальных, кому он причинил боль.

Лиам положил свою руку на мою. В этом не было ничего романтического или сексуального — по крайней мере с его стороны. Это был жест понимания, сочувствия, дружбы и поддержки. Он значил для меня многое, когда почти ничто в моей жизни не имело значения.

Я задумалась, не этого ли ему и нужно от меня — иногда видеть во мне человека.

— Я не злюсь из-за того, что ты сделала с Ночным Преследователем, — сказал он. — Но я рад, что ты его не убила. Наша работа с серийными убийцами — это чёрное и белое. А Новак… я не убеждён, Лия. И мне нужно, чтобы ты пообещала: то, что случилось с Ночным Преследователем, та атака — этого больше…

— Этого больше не будет, — перебила я, зная, что ему нужно услышать. Чтобы мы могли продолжать нашу работу. И чтобы он оставался в моей жизни. — После того дня на заводе я уже не была уверена, кто я вообще. Я — ещё один монстр, как он? Или это я монстр, а он — справедливость, в которой нуждается мир? Но сейчас, сидя здесь, я понимаю: это не важно. Мне нужно продолжать своё дело. Если ты со мной, я восприму это как знак, что я всё ещё на верном пути.

Он посмотрел на меня, будто ища что-то в моих глазах. Потом напряжение сошло с лица, он вздохнул:

— Как бы мне ни было противно, нам нужно с ним поговорить.

— С Новаком? — уточнила я.

— Да. Нам нужно узнать, что сделали остальные, чтобы оказаться на рельсах. Я могу не согласиться, что Анна заслужила смерть, но такие, как Маузер… это другая история. Методы Новака жестоки, но если мы хотим понять, что с ним делать, понимание его логики может помочь. Как думаешь?

— Ты хочешь понять, стоит ли нам идти против него или нет, — заключила я. Честно говоря, у меня не было никаких чувств насчёт убийства Новака, если этого действительно хотел Рихтер. — Не приходило ли тебе в голову… — я осеклась.

— Что? Спросить Новака, знает ли он о других серийных убийцах, которые всё ещё на свободе? Его компания обладает почти богоподобной властью.

Я кивнула.

— Ещё как, — сказал Рихтер. — Но меня беспокоит, что это вынудит нас сделать его союзником.

— Неплохой размен, если так мы быстрее возьмём их.

— Вовсе неплохой. Пока он не убьёт кого-то невиновного. Пока что я обязан считать Новака такой же психопатической бомбой замедленного действия, как и прочих. Вдруг какой-то парень подрежет его на дороге. Итог — мёртв в реке. И что тогда? Это будет на нас? На том, что мы не остановили Новака, когда могли?

Лиам отдёрнул руку. Перевод темы явно выбил его из колеи. Я пожалела, что направила разговор туда.

— Ладно, пока держимся от него как можно дальше, — сказала я. — Пока не узнаем побольше о прочих жертвах на рельсах. Я поговорю с ним на ближайшем собрании акционеров.

Рихтер медленно кивнул:

— Да. Это сильно поможет. Спасибо. — Он потянулся к ручке двери.

— Подожди, — сказала я.

Он застыл и повернулся ко мне.

— На самом деле я приехала, чтобы пригласить тебя на мой рождественский концерт. Тебя и Роуз. Билет для Маккорта у меня тоже есть — чтобы не выглядело подозрительно.

Он удивлённо приподнял брови:

— Слышал, всё распродано. После всех отмен билеты уходят по рекордным ценам.

Я улыбнулась:

— Это мой концерт. Потерю трёх продаж я как-нибудь переживу.

Уголок его губ дрогнул в улыбке. На миг это был тот самый Рихтер, которого я знала прежде — до Новака, до всего, что перевернулось в день ареста.

— Это бы определённо заставило ФБР выглядеть лучше. А нам сейчас это нужно, — тихо сказал он. — Может вернуть каплю нормальности. И, возможно, помочь с Роуз. Помочь ей двигаться дальше… или сгладить углы.

— Мы ещё можем обсудить новые пункты повестки, — небрежно добавила я.

Он приподнял бровь:

— Новые пункты повестки?

Мой взгляд невольно скользнул на парочку, пошатываясь, вползающую в гараж — пьяные, целуются взасос, не могут оторваться друг от друга.

— Я плачу хакерам, чтобы они шерстили для меня даркнет. Работа муторная и пожирает время: эти извращенцы крайне осторожны, сайты возникают и исчезают каждый день. Но уже есть результаты.

Лиам наклонил голову:

— Чёрт. Так ты и Ночного Преследователя нашла?

Я кивнула.

— Думаешь, мы сможем так находить и других серийных убийц?

— По крайней мере это поможет быстрее отрабатывать наводки. Мы сможем получать чувствительную информацию, как это делает Ян Новак. Без ордера это, конечно, незаконно, но своя сеть может пригодиться — особенно если мы решим, что Новак нам враг, а не союзник.

Рихтер усмехнулся:

— Хакеры. Это и правда может всё поменять. Как своя кибер-группа ФБР, только без бюрократии — ни ордеров, ни правил.

— Да, при этом мы наступим на права на частную жизнь, — сказала я.

— Ну, — он пожал плечами, — такие извращенцы теряют эти права в момент, когда лезут в даркнет за порно с убийствами. Точно не Грин флаг парни, согласна?

Я не удержалась от улыбки.

Мы снова посмотрели на пьяную парочку — они уже почти занимались сексом, прижавшись к своему авто. Рихтер покачал головой, забавляясь.

— Что? — поддела я. — Неприлично?

Он рассмеялся:

— Да дело не в этом. Просто вспоминаю, когда я ещё был таким же беззаботным и «весёлым».

— Ты до сих пор «весёлый», — слабо улыбнулась я.

— Ах да? Между убийствами, перестрелками и нервными срывами? Когда я выгляжу как обугленный кусок угля?

Я тоже рассмеялась:

— Некоторым женщинам нравятся мужчины, на плечах у которых весь мир. Кажется, их называют «well-seasoned».

Он метнул в меня саркастическую ухмылку.

Пьяная парочка неуклюже залезла в машину, двигатель взревел.

— О, только не это, — сказал Лиам, распахивая дверь. — Лучше я их остановлю, пока они кого-нибудь не убили.

— Давай, — сказала я, глядя, как он подбегает и прикладывает жетон к стеклу со стороны водителя.

Я наблюдала издалека за их разговором: мужчина, спотыкаясь, вывалился из машины, извинялся, чуть не умолял. Женщина, пытаясь доказать трезвость, попыталась подпрыгнуть на одной ноге, но потеряла равновесие и рухнула на пол.

И тогда накатила снова.

То странное чувство, которое я ощутила раньше, когда рука Рихтера лежала на моей.

Оно было утешающим, мягким — как волна тепла и облегчения, накрывшая меня.

Возможно, я — монстр, как Новак. Возможно, всегда им была. Но, стоя там, глядя на Рихтера, я поняла одно. Пока он удерживает меня на этой тонкой грани сумерек, в шаге от падения в кромешную тьму, всё остальное теряет смысл.

Новак.

Добро.

Зло.

Я.

Ничто из этого не имело значения. Пока Рихтер ведёт меня сквозь тени, как первый свет рассвета.