Знать

Я просыпаюсь на следующее утро, чувствуя себя хуже, чем после любого похмелья, которое у меня когда-либо было. Я поспал в общей сложности, может быть, два часа, слишком тревожный и расстроенный, чтобы отдыхать, прокручивая снова и снова в голове, что я собираюсь сказать Оливии.

Я проверяю время на телефоне, чтобы увидеть, что уже немного за семь часов. Я знаю, что у Оливии в восемь экзамен для лаборатории, которую она преподаёт для профессора Купера, поэтому я выпрыгиваю из кровати и одеваюсь, желая поймать её до того, как он начнётся.

Я брожу по коридорам здания естественных наук, пока не дохожу до её лабораторной комнаты. Заглянув внутрь, я замечаю нескольких ранних пташек, нетерпеливых первокурсников, уже сидящих внутри, просматривающих свои заметки в последний раз. Я смотрю в переднюю часть класса и вижу, как один из них разговаривает с Оливией.

Она выглядит измождённой. Тёмные круги под глазами говорят мне, что она, вероятно, спала столько же, сколько и я, а тусклость в её обычно ярких глазах говорит мне о том, насколько эмоционально истощённой она должна быть после всех событий, которые произошли за последние двадцать четыре часа.

По-видимому, почувствовав мой взгляд, она поднимает глаза, и её взгляд фиксируется на моём. Я чуть не ахаю от того, насколько тусклым и пустым является её выражение. От того, как по-другому она смотрит на меня. Этого обычного проблеска нежности, счастья, нет. Она смотрит на меня, как будто я просто призрак из её памяти.

Я не пропускаю быстрого мелькания удивления, а также затяжной боли, глубоко засевшей под обычно тёплыми карими радужками. На мгновение мне кажется, что я вижу в них вспышку тоски, но это может быть просто принятие желаемого за действительное.

Она смотрит на меня со смесью эмоций, пока её внимание не возвращается к первокурснику перед ней, задающему миллион вопросов.

Когда до начала экзамена остаётся пятнадцать минут, входит ещё несколько студентов. Оливия часто смотрит на меня, и в конце концов она извиняется, встаёт и идёт через лабораторию к двери.

Моё сердце тянется к ней, но мои ноги остаются приклеенными к полу, не уверенные, стоит ли мне идти ей навстречу или позволить ей подойти ко мне.

— Финч.

Она смотрит на меня, едва заметно качая головой. Она кладёт руку на дверь, заставляя моё сердце сжаться.

— Финч, пожалуйста, давай поговорим, — умоляю я.

Она продолжает качать головой.

— Не здесь, — говорит она, голос едва слышен, мольба срывается с её губ.

Я открываю рот и закрываю его, так как её раненые глаза умоляют меня уйти. Я знаю, что не должен делать этого здесь, перед её студентами, но я не могу не поговорить с ней, не увидеть её. Я сходил с ума, не находясь рядом с ней, зная, что между нами ничего не разрешено.

— Оливия, я… — слова застревают в горле. Всё, что я планировал сказать ей, всё, что я репетировал снова и снова прошлой ночью, ускользает от меня.

Приходит ещё один из её студентов, проходя между нами в класс. Оливия бросает на меня последний долгий взгляд, прежде чем закрыть за собой дверь, оставив её приоткрытой на четверть для студентов, всё ещё входящих. Моё сердце разбивается от осознания того, что она физически и эмоционально пытается держать меня подальше.

Мне стоит всего себя, чтобы не толкнуть эту дверь и не разобраться с ней прямо здесь, прямо сейчас, но я знаю, как это расстроит её и как плохо это будет выглядеть. Не только для меня, но и для неё, если студенты пожалуются профессору Куперу.

Полностью подавленный, я сажусь на скамейку через коридор, наблюдая, как остальная часть её класса входит, дверь немного шире приоткрывается с каждым телом, которое проходит. Ровно в восемь часов Оливия закрывает дверь до конца и не удостаивает меня ни единым взглядом.

Я слышу, как она даёт инструкции для экзамена, её голос не такой живой и весёлый, как обычно.

Со вздохом я опускаюсь на стену, нетерпеливо ожидая, пока последний студент покинет комнату.

Я спрыгиваю со скамейки и захожу в лабораторию, чтобы обнаружить Оливию, быстро собирающую бумаги, без сомнения, пытаясь избежать меня.

— Финч, мы должны поговорить. — Я подхожу к месту, где она стоит у переднего лабораторного стола.

Я смотрю, как она кусает внутреннюю сторону щеки, избегая смотреть на меня.

— Финч, — умоляю я, не в силах сопротивляться желанию дотянуться до неё, но она отстраняется. — Просто дай мне объяснить.

— Объяснить что? — спрашивает она. В её голосе холодная нотка, которую я никогда раньше не слышал от неё. Именно тогда она наконец смотрит на меня, её глаза такие же холодные.

Я понимаю, что за последние двадцать четыре часа её печаль переросла в гнев. Справедливо.

— Мне жаль, — начинаю я, отчаянно нуждаясь в том, чтобы она меня выслушала. — Мне так, так жаль. Я не знаю, что произошло. У меня были установлены оба будильника, клянусь. Они были установлены ещё до того, как ты ушла! — объясняю я, всё ещё пытаясь понять, что произошло. — Я знаю, что Адрианна имела к этому какое-то отношение.

Я смотрю, как лицо Оливии съёживается, абсолютная боль снова всплывает.

— Почему? — спрашивает она, так тихо, что я едва слышу её, её голос дрожит, когда она сдерживает слёзы. — Это потому, что она спала в твоей кровати той ночью?

Обвинение настолько неожиданное, что кажется, будто стомильная подача попала мне прямо в голову.

— Что? — спрашиваю я сбивчивым, недоверчивым дыханием.

Она снова качает головой, собирая все экзаменационные работы в свои руки, прижимая их к груди. Она обходит стол, пытаясь уйти, но я останавливаю её, становясь перед ней.

— Откуда, чёрт возьми, ты взяла эту идею? — спрашиваю я.

Самый маленький презрительный вздох срывается с её губ.

— О, я не знаю, Бронкс, — говорит она, возвращаясь к некоторой холодности. — Может быть, потому, что она пришла, щеголяя в лабораторию тем утром, хвастаясь этим, и тем, что ты не просыпался, как бы сильно она ни пыталась тебя разбудить.

Моя челюсть отвисает от шока. Вот почему её поведение такое холодное. Она не только думает, что я бросил её, чтобы сдавать экзамен самой, но и думает, что я изменил ей.

— Ты же знаешь, что я никогда бы не сделал этого с тобой, — заявляю я окончательно, мой голос густой от эмоций.

— Знаю ли? — спрашивает она, слёзы подступают к её глазам. — Скажи мне, Бронкс, ты просто использовал меня всё это время? — Её глаза смотрят прямо в мои, умоляя меня сказать правду. Я вижу отчаяние, неуверенность, боль за ними.

Я знаю, что Крысёныш и другие в этом кампусе шептали ей на ухо всё это время: что я подонок, который никогда не сможет быть верен одной женщине. Что я просто использую её, чтобы сдать предмет. Что она достаточно наивна, чтобы позволить мне это сделать и поверить, что я действительно забочусь о ней.

— Конечно, нет! Финч, — я делаю шаг к ней, и она отступает, разбивая моё сердце, — ты действительно думаешь, что я просил бы тебя быть моим репетитором и действительно приходил бы на каждое занятие, если бы собирался использовать тебя только для того, чтобы ты сдала за меня экзамен?

Я вижу проблеск чего-то — надежды? — в её глазах, и я цепляюсь за него отчаянно.

— Я использовал репетиторство как способ провести с тобой больше времени, потому что ты мне нравилась, и я хотел стать лучше из-за тебя, — признаюсь я. — Пари — зачем бы я так старался получить хорошие оценки, если бы собирался использовать тебя в конце концов? Если бы мне было всё равно? — Я проглатываю ком в горле. — Почему я позволил тебе быть единственной девушкой, которую я пустил в свою комнату? Единственной, с которой я когда-либо делился своим прошлым? Почему я буквально избивал себя за то, что разочаровал тебя? — Я поднимаю руки, показывая ей свои разбитые костяшки пальцев.

Она ахает, и её глаза наполняются беспокойством, её тело напряжено, как будто она хочет протянуть руку и прикоснуться ко мне, показывая мне, что под её гневом всё ещё есть какая-то привязанность ко мне. Но она воздерживается от этого.

— Я люблю тебя, Оливия, — признаюсь я, чувствуя себя наиболее уязвимым и откровенным, чем когда-либо. — И я знаю, что не заслуживаю тебя. Я знаю это, но будь я проклят, если хотя бы не попытаюсь.

Слёзы в её глазах проливаются, когда она смотрит на меня, совершенно сбитая с толку.

— Я бы хотела тебе верить, — говорит она в конце концов, её голос — разбитый шёпот.

— Что? — выдыхаю я, переходя в режим полной паники. Я чувствую, что висну на краю обрыва на верёвке, и верёвка истёрлась до одной пряди. Я хватаю её за руки, умоляя её поверить мне. — Нет. Я люблю тебя, Финч, и я бы никогда намеренно не сделал ничего, чтобы причинить тебе боль.

— Тогда почему ты спал с ней? — кричит она.

— Я не спал, — уверяю я её. — Клянусь богом, не спал. Я никогда бы не сделал этого с тобой. Никогда, — клянусь я.

— На ней была твоя толстовка! — кричит она истерично, повышая голос, чего я никогда не слышал от неё.

Ошеломлённый, я спотыкаюсь на шаг назад.

— Это, вероятно, была старая толстовка, которую она украла много лет назад, — пытаюсь рассуждать я, зная, что это может быть единственным объяснением.

Слёзы текут по её лицу, взгляд в её глазах сокрушает. Она качает головой.

— Это была толстовка, которую ты носил на День благодарения. Чёрная. Та, что с большим разрывом у левой ключицы.

Моё лицо бледнеет, моё сердце останавливается, пока мой разум мчится со скоростью миллион миль в минуту. Как, чёрт возьми, Адрианна могла получить эту толстовку?

— Я не… Клянусь, это просто большое недоразумение.

Оливия крепко зажмуривает глаза, как будто ей больно.

— Просто перестань, — шепчет она, её голос — разбитая мольба. — Перестань лгать. Перестань пытаться играть со мной в игры. Ты уже, по сути, признался в этом вчера.

— Что? — выпаливаю я, сбитый с толку.

Она открывает глаза, глядя прямо на меня.

— Вчера, возле здания, когда ты прибежал за мной. Ты назвал её имя, — её голос дрожит. — Ты говорил о своём будильнике, а потом сказал её имя. Затем ты замолчал и сказал, что тебе жаль, как будто ты виноват.

— Нет, нет, нет, — Я качаю головой, делая шаг к ней. — Мне было жаль, что я не пришёл вовремя. За то, что подвёл тебя. И когда я сказал её имя, это было потому, что я знаю, что она имеет какое-то отношение к тому, что мои будильники не сработали, — Я ломаю голову, пытаясь придумать логическое объяснение. — Она, должно быть, пробралась в мою комнату во время пожарной тревоги, чтобы испортить их и украсть мою толстовку.

— Тогда как она так быстро оказалась на улице с остальными? — спрашивает она. Видимо, она тоже заметила Адрианну на улице в ночь пожарной тревоги.

— Я не знаю, — выдыхаю я беспомощно.

Я вижу это в её глазах, где-то глубоко, глубоко внутри она хочет мне верить, но против меня слишком много улик. Негативные голоса всех остальных слишком громкие, влияют на её суждение обо мне.

Она запрокидывает голову назад, пытаясь сдержать слёзы.

Я снова хватаю её за руки, умоляя её посмотреть на меня.

— Финч, клянусь, я бы никогда не сделал этого с тобой. Я бы никогда не был так жесток. Ты должна это знать.

Она смотрит на меня с такой уязвимостью, таким замешательством, что это полностью разбивает моё сердце, ломая его на миллион осколков.

Дверь в лабораторию со скрипом открывается, и профессор Купер просовывает голову внутрь.

— Оливия? — спрашивает она, беспокойство звучит в её тоне, когда она смотрит на нас обоих — на её призовую помощницу преподавателя, плачущую посреди лаборатории. Она заходит внутрь, скептически глядя на меня. — Всё в порядке?

Оливия шмыгает носом, быстро вытирая слёзы рукавом свитера.

— Да, профессор Купер. Всё в порядке, — говорит она, её голос хриплый, когда она крепко прижимает бумаги в своих руках к груди.

Профессор Купер не отрывает сузившихся глаз от меня.

— Все закончили сдавать экзамен?

— Да, — отвечает Оливия, высвобождаясь из моей хватки и обходя меня.

Профессор Купер держит для неё дверь открытой, бросая на меня последний неодобрительный и предупреждающий взгляд, прежде чем выскользнуть из комнаты с Оливией.

Как только дверь закрывается с тихим щелчком, я срываюсь. Вне себя от разочарования, чувствуя себя совершенно безнадёжным, я пинаю ближайший табурет, отправляя его кувырком с громким стуком.

Я чувствую, как мой телефон вибрирует в кармане, и хватаю его, глядя на входящий звонок от Бреннена. Я нажимаю кнопку «Игнорировать» и засовываю телефон обратно в карман, не в настроении или психическом состоянии, чтобы сейчас с кем-либо разговаривать.

Сердце колотится, я мчусь обратно в свою комнату и немедленно роюсь в своей корзине для белья. Я вырываю каждую вещь одну за другой, не находя свою чёрную толстовку, которая должна быть там.

— Чёрт, — выплёвываю я, пиная пластиковую корзину.

Мой телефон продолжает жужжать в кармане, что ещё больше злит меня. Я хватаю его и бросаю об стену в слепой ярости.

Садясь на край кровати, я пытаюсь выровнять дыхание и успокоить нервы, но совершаю ошибку, взглянув на свои часы, которые всё ещё мертвы, дразнят меня и абсолютно выводят меня из себя.

Я поднимаю неработающие часы и бросаю их изо всех сил в заднюю часть двери с криком.

Беспокойный, тяжело дыша, я хватаю ключи и поднимаю свой телефон с пола, игнорируя большую трещину на экране. Я сажусь на свой мотоцикл и мчусь пять минут по дороге к до боли знакомому жилому комплексу.

Мои шины визжат, когда я резко торможу, немного заносит заднюю часть, пока я небрежно паркуюсь на ближайшем парковочном месте. Я спрыгиваю с мотоцикла и подхожу к двери Адрианны, стуча кулаком по дереву.

Ничего.

Я стучу снова настойчиво, пока дверь не распахивается, открывая моему взору раздражённую и усталую Адрианну.

Как только её глаза останавливаются на мне, часть раздражения исчезает, сменяясь весельем.

— Привет, Бронкс, — говорит она с самодовольством в голосе, прислонившись к дверному косяку в своей пижаме. — Давно не болтали.

— Как, чёрт возьми, ты заполучила мою толстовку? — Я практически рычу.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она, притворяясь невинной.

Я стискиваю челюсть, не в настроении, блять, играть с ней в игры.

— Ты нажала на пожарную сигнализацию и пробралась в мою комнату, не так ли? — обвиняю я её.

— Нет, — говорит она просто, жутко спокойно и небрежно.

— Ты думаешь, я, на хрен, тупой, Адрианна? — кипячусь я. — Я знаю, что это ты нажала на пожарную сигнализацию и испортила мои будильники.

— Ты действительно думаешь, что я настолько тупая, Бронкс? — говорит она, её голос снисходительный. — Нажатие на пожарную сигнализацию может привести к исключению, если тебя поймают. Но, думаю, некоторые люди недостаточно умны, чтобы это знать. Я, честно говоря, удивлена, что ты ещё не понял.

Что-то в её тоне заставляет меня очень нервничать.

— Что, чёрт возьми, это должно значить?

Она издаёт самый тихий звук безразличия.

— Хороших каникул, Бронкс. Увидимся в следующем семестре.

Она отталкивается от двери и захлопывает её прямо перед моим лицом, оставляя меня ошеломлённым и кипящим от злости.

Не прошло и десяти секунд, как мой телефон вибрирует от очередного входящего звонка от Бреннена.

— Что? — рявкаю я, наконец, отвечая на его звонок.

— Они знают, кто нажал на пожарную сигнализацию.