Где-то после десятой смерти курица, которая прежде была покорной, стала злобной. Смерть изменила ее сознание, так что, когда девочка достала ее из податливой земли, та бросилась на нее. Ее ноги колотили воздух, красные глазки горели жаждой мести.

Однажды перед тем, как она сломала курице шею, та закричала так громко, что прибежали соседи. Девочка прятала ее худое исковерканное тело, пока все не разошлись, поверив лжи о том, что она просто упала и вскрикнула.

Тогда девочка перестала доставать воскрешенную курицу из земли. Вместо этого, ощутив, что куриное мясо восстановилось, она отводила руки и давила. Она представляла, как птица раскрывает клюв, но вдыхает землю, а не воздух. Когда поверхность почвы переставала колыхаться и становилось ясно, что курица задохнулась в той же земле, которая ее воскресила, девочка вытаскивала ее безвольное тельце на солнечный свет. Отрезая голову на суп, она видела, что горло внутри забито землей. Она бросала птицу в горшок с кипящей водой – с потрохами, гребешком, целиком – и отправлялась собирать коренья.

Курица была тощая, в основном хрящи, а мяса совсем немного. Но этого им хватало. Богатые железом внутренности они оставляли для прикованной к постели главы семейства. Дети обсасывали мягкие связки с ножек, обгрызали каждый коготь, выискивая мышцы, которые удерживали его. Никакая еда в годы изобилия не казалась такой вкусной.

– Прости – мы погибнем без тебя, — сказала девочка потом, когда разрыхляла землю, освобождая место для крылышка. Окровавленные перья казались белыми в лунном свете. Руки дрожали, когда она закапывала его. Синяки проступили на белых ладонях, тело едва справлялось с усилием, которое требовалось, чтобы прокормить семью. – Однажды я тебя отпущу, — пообещала она.

А потом земля знакомо задрожала.

* * *

Мир возвращался назад вместе с ощущением тошноты. Земля во рту, что-то шевелится в новообретенном столпе ее горла, словно речной паразит, ища возможность забраться глубже. Она открыла рот, глубоко засунула пальцы и давила, пока рефлексы не ожили. Никакой рвоты, только поток холодной воды извергся из нее, облив обнаженные бедра. Камушки и водоросли, небольшой выводок стрекозиных личинок, которые задергались, внезапно оказавшись на суше.

Их жабры напряженно изгибались, узкие тела дрожали, пытаясь найти дорогу к воде. Некоторое время она наблюдала за ними, а потом повернулась в сторону города. Отсюда его не было видно, но он находился там. За деревьями, за извилистыми дорогами. Ожидание. Она ощутила нарастающее холодное раздражение, а потом снова посмотрела на насекомых у нее на бедре. Одно уже сдохло, скрючив трепещущие лапки. Остальные еще ползали, зародышевые крылья на их грудках дергались в бесплодной имитации полета.

Если бы они были старше, если бы успели вырасти, то смогли бы превратиться в стрекоз – будь у них больше времени, смогли бы выжить. Они расправили бы свои новые крылья и улетели куда-нибудь. Но их вырвали из реки слишком рано, и их путь заканчивался здесь.

Она наблюдала, как они втягивают воздух жабрами, которым нужна была только вода. «Милосердие», — подумала она, раздавив их основанием ладони. Их тельца оставили полоску слизи на ее бедре.

* * *

Суджин очнулась, услышав крики койотов вдалеке. Позади мерцал мутный свет, она попыталась сжаться, скрыться от него, поспешно прикрыв рукой глаза. Она ничего не помнила. Не помнила, откуда взялась боль в основании черепа. Откуда этот кислый привкус во рту, почему она в лесу, засыпанная опавшими листьями.

Был сентябрь. Слишком рано для листопада. Тогда почему…

И тут на нее обрушились образы: она идет по черному лесу, освещая путь фонарем. Выходит на поляну, опускается на колени и погружает ладони в землю. Там молочный зуб. Странная, эйфоричная легкость. После этого все в тумане: едва различимые очертания, наполненные ужасом глаза Марка. А потом…

Она тяжело выпрямилась, осматриваясь. Первое, что она увидела, – фонарь. Лампа то затухала, то разгоралась снова, круг света то расширялся, то сжимался, как зрачок. Марк находился рядом, бледный, ему явно было нехорошо. Когда фонарь разгорелся ярче, она увидела пустой разрыв в земле – в нем не оказалось ничего, кроме лужицы грязной воды. Пахло странно. Соль, железо и что-то сладковато-гнилое, как залежавшиеся фиги. А за кругом света – только темнота.

– Мираэ, – окликнула она, ее голос звучал хрипло. Она позвала еще раз, и имя сестры прорезало идеальную тишину поляны.

Молчание. Ни одно животное, ни одно насекомое не шелохнулось в кустах.

Ей все померещилось? Как сестра поднимается из-под земли, выбирает листья из волос длинными бледными пальцами. Суджин обнимала ее. Больше она ничего не помнила.

Ее руки ощущали одновременно обжигающий жар и холод. Они выглядели странно: кожа сморщилась, словно она долго держала их под водой. Ее пальцы оплетали длинные черные волосы, такие же, как у нее самой.

Суджин согнулась, хватая ртом воздух.

– Господи, – простонала она. Слезы жгли глаза, и она прижала к векам грязные костяшки, чтобы не дать им политься по щекам. Если она расплачется, поражение станет реальным. Она качалась, стоя на коленях, и бормотала: – Господи, господи. Черт побери.

Чьи-то теплые руки обхватили ее. Марк очнулся.

Но нет. У него руки были в мозолях от работы в саду. А эти были гладкие.

– Господи? Ты поддалась папиным упрекам и решила вернуться к вере? Он, наверное, рад.

Суджин убрала ладони от глаз. Мгновение недоверия она не ощущала ничего. А потом осознание обрушилось на нее. Этот голос. Этот голос. Потрясение было настолько сильным, что в какой-то момент превратилось в ужас, и у нее волосы на затылке встали дыбом. Ее охватило инстинктивное желание убежать от неведомого, пока она не вспомнила, что оно вовсе не является неведомым. Это…

Тот, кто стоял у нее за спиной, отстранился.

Суджин схватила его руку, чтобы ее обладатель не исчез, и резко развернулась.

Это была обнаженная девушка, ее длинные темные волосы, безнадежно запутанные, падали на грудь. Хотя воздух был холодным, она будто не мерзла. Суджин видела, что она попыталась отряхнуться, но земля все еще грязными полосами расчерчивала ее кожу. Однако под слоем грязи кожа казалась безупречной. Кукольной. Кожа, в которой еще не жили.

Мираэ.

Мир вокруг Суджин перестал существовать. Она не видела ничего, кроме сестры, зрение по краям расплывалось, как во сне.

– О господи, – выдохнула Суджин.

– Эй, привет, – сказала Мираэ, смущенно улыбаясь. – Можно одолжить твою куртку?

Ошеломленная, Суджин до этого не задумывалась, что сестра голая. Она неловко расстегнула молнию.

– Ох, да. Конечно, держи!

Она передала куртку сестре, и та взяла ее, игриво постучав Суджин по носу.

– Ужасно выглядишь, – произнесла она, а затем надела куртку.

Потрясенная обыденностью этого разговора, Суджин вытерла лицо. Рукав свитера был перепачкан землей и засохшей кровью. Она смутно помнила вкус теплого железа. То, как она не могла вытащить руки из земли, чтобы зажать кровоточащий нос. Мираэ опустилась на колени и приложила ладонь ко лбу Суджин.

На мгновение Суджин снова ощутила себя ребенком – будто ей десять лет, у нее жар, а Мираэ, которой уже одиннадцать, заботится о ней. Она смутно помнила тот день, когда болела. Увлажнитель тихо гудит у кровати. Маленькая ладонь касается ее лба. Думаю, жар спадает. Худшее позади.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила Мираэ. На ее лице читалось беспокойство. Хотя вопрос был не совсем об этом, Суджин поняла, о чем на самом деле речь. Сестра думала об историях, которые рассказывала мама. О предупреждениях. Но руки Мираэ были теплыми и успокаивающими, и Суджин чувствовала себя нормально. С миром могло случиться что угодно, но ей было все равно. – Ну, жара, по крайней мере, у тебя нет, – сказала Мираэ, а затем заметила что-то, и ее снова охватила тревога. – Твоя рука! – Она взялась за левую ладонь Суджин.

Порез, который она получила, когда разбила кофейник в закусочной, снова открылся, а пока она копала, разошелся еще сильнее. В него попали земля и грязь, остановив кровь. Суджин едва ощущала его, потому что сестра была жива. Жива! Дышала, во плоти.

Мираэ едва успела приготовиться, когда Суджин врезалась в нее с такой силой, что едва не сбила с ног, и они сжали друг в друга в объятиях. Будто опасаясь, что Мираэ может исчезнуть в любую минуту, Суджин могла лишь всхлипывать, словно невозможность поверить в то, что только что произошло, лишила ее дара речи.

– Тихо, все в порядке, – сказала Мираэ, гладя Суджин по волосам. – Я здесь. Перестань плакать.

Только тогда Суджин осознала, как она выглядит. Вся в слезах, крови и грязи. Она рассмеялась, вытерла лицо, надеясь, что оно станет хоть сколько-нибудь чистым. Она никогда не чувствовала такого счастья. Неважно, что магия оставила ее истощенной и слабой. Она была так рада, что могла бы умереть… но тут чьи-то руки оттащили ее от сестры.

Прежде чем Суджин успела хоть что-то сказать, ее заставили подняться на ноги. Марк, наконец очнувшись, вцепился в нее, его зрачки были расширены. Когда она пришла в себя, он уже схватил фонарь и потащил ее в лес, подальше от поляны. Свет фонаря выхватывал стволы деревьев, и мир казался серией стоп-кадров.

– Подожди. – Она споткнулась о корень и упала на колени. Марк потянул ее за собой, заставив подняться и нетвердо двинуться вперед. Он делал ей больно. – Подожди!

Кажется, он едва расслышал ее голос – они спешили к ее дому. На некоторых деревьях еще оставались листья – на тех, которые оказались достаточно далеко от места воскрешения. Чахлая птица наблюдала за ними сверху, нервно вырывая перья из потрепанных крыльев.

– Быстрей, – поторопил он.

Она остановилась, высвободив руку из его хватки.

– Да что с тобой не так! – прошипела она. Ее голос разнесся по лесу, слова отражались от деревьев и возвращались разорванным эхом. Она услышала: не так, не так, не так. Напуганная птица сорвалась с ветки и пронеслась по кривой в темноту.

Марк резко развернулся, глядя на Суджин так, будто у нее отросла третья рука.

– Что ты имеешь в виду? Я пытаюсь тебя спасти!

– Спасти меня? От кого? От моей сестры?

– Это не твоя сестра, Суджин. Разве ты не видишь?

Фонарь зашипел и угас, погружая все во тьму, которая усиливала звуки. Дыхание их обоих, крик койота, прозвучавший где-то на востоке. Ветка хрустнула под ногой, как куриная косточка. На Суджин снова надвигалось чувство безмолвной тревоги, но Марк толкнул фонарь ногой, и он разгорелся снова.

– Конечно, я видела ее, — сказала Суджин. – Это я ее вернула. Что на тебя нашло?

Марк открыл рот, чтобы заговорить, но застыл, услышав приближающийся звук шагов. Хруст мертвых листьев напоминал шум дождя. Мираэ вышла из леса на свет. Босая, растрепанная, милая.

– Что здесь происходит? – спросила она. Хотя Марк ее оттолкнул, она не злилась. – Если вы двое будете так ругаться, весь город сбежится.

Марк присмотрелся к ней, и его руки безвольно повисли. Он быстро заморгал, затем прижал ладони к глазам. Когда он наконец опустил руки, его взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Некоторое время Марк молча смотрел на нее, а потом выговорил:

– Я не… я… – Он вздрогнул, когда Мираэ протянула руку и коснулась его плеча. – Я не понимаю, – закончил он.

– Ты не понимаешь того, что оттолкнул мою сестру, а потом поволок меня через лес?

Мираэ встала между ними.

– Су, дай ему перевести дух. Он в шоке.

Суджин вздохнула и отошла, оценивающе глядя на него. Марк и правда выглядел потрясенным; его большие карие глаза казались одновременно переполненными эмоциями и пустыми. Но было и что-то еще: животный ужас, от которого у него волосы на затылке встали дыбом. Он медленно покачал головой.

– Нет, я знаю, что видел, – прошептал он. – Ты выглядела не так.

– Уверена, я выглядела не так – я была вся в грязи, – рассмеялась Мираэ. – Да и сейчас тоже.

– Ты плакала, – настойчиво повторил он. – Ты трогала свое тело и плакала.

Мираэ наклонила голову набок. Затем, тщательно подбирая слова, словно разговаривая с ребенком, сказала:

– Этого не было.

– Не было, – подтвердила Суджин, вспоминая те короткие мгновения между воскрешением и потерей сознания. Как сестра выбирала листья из волос, смеялась и развела руки в стороны, приглашая ее подойти ближе. – Тебе привиделось.

– Но я… – Он снова посмотрел на Мираэ. Внимательно, словно пытаясь представить ее в другом образе, но безуспешно. Наконец его плечи опустились – Суджин не поняла, от облегчения или чувства поражения. Но когда Марк заговорил, в его голосе больше не звучало обвинения, только сомнение.

– Наверное, так и было. Черт, не знаю, что сказать.

– Можешь извиниться, – ответила Мираэ.

– Ох… извини?

– Извинение принято, – легко ответила Мираэ. – А теперь давайте пойдем домой? Мы все перепачкались. Кроме того, мне хотелось бы одеться.

Лицо Марка покраснело, словно он только сейчас осознал, что на ней нет ничего, кроме куртки, едва прикрывающей пах.

По дороге домой Мираэ и Марк поддерживали Суджин, которая шла между ними, и деревья постепенно сменяли краски с черных зимних на яркие осенние. Суджин даже не замечала, насколько тихо было на той поляне, пока они не покинули ее. Теперь листья шелестели в кронах; ночные птицы пели среди ветвей.

Лес за их спинами сомкнулся; мертвая поляна скрылась, превратившись в тайну.