Моя комната особенная – её украшала мама, которую я никогда не знала. Много лет назад, ещё до моего рождения, она раскрасила её яркими цветами, изобразив на потолке радуги и ангелов-хранителей. Вокруг окна она сделала красивую надпись: «Достаточно одной свечи, чтобы бросить вызов и очертить тьму», которая, как я выяснила позднее, была цитатой из дневника Анны Франк [2]. Я любила женщину, написавшую это на моей стене, и мечтала с ней познакомиться, потому что я совершенно точно её не знала.

С тех пор я добавила ко всему этому немало личных штрихов. Так, я заставила комнату книгами, которые утащила из маминой спальни: фантастикой, книгами по истории и искусству, биографиями. Они занимали все полки, втиснутые и утрамбованные под всеми возможными углами так, что не осталось ни единого зазора, и громоздились на прикроватной тумбочке. Были и другие мамины вещи: серебряный свисток с выгравированным на нём рисунком раковины, пара шёлковых тапочек и спичечный коробок из ресторана, который она, должно быть, когда-то давно посещала. В спальне стояла вторая кровать, и в шкафу лежал второй комплект постельного белья и подушек, как если бы мама в любой момент ждала прихода гостей. Я сделала из этой кровати крепость для своих старых мягких игрушек. Тишину спальни нарушало громкое тиканье старых настенных часов.

Вся стена у моей кровати была заклеена напоминаниями моего собственного сочинения: «Доброй ночи», «Спи крепко» и «Сладких снов, солнышко». На зеркале висели: «Да ты выросла, милая» и «Этот кривоватый передний зуб придаёт тебе шарма, дорогая». Я пыталась поддержать себя словами, которые обычно говорят мамы и папы, потому что иначе я бы точно потонула в чёрном омуте отчаяния из-за того, что у меня не было нормальных родителей.

Сев на кровать, я положила на колени блокнот и достала из комода целую стопку из сотни, если не больше, таких же блокнотов. У меня сжалось сердце. Я всегда жила с ощущением, что у меня всего половина души (не знаю, чем вызвано это ощущение – моими отношениями с мамой, смертью папы или чем-то ещё: оно просто было), и мои истории помогали заполнить эту пустоту. Подобно волшебному веретену, превращающему траву в золотую нить, они успокаивали мои разбушевавшиеся эмоции. Следом я достала из комода мою счастливую ручку и ещё пустые блокноты.

Я отнесла всё это вниз и бросила в металлическое мусорное ведро, стоящее в углу заднего двора. Я знала, как обращаться с огнём – точно так же как знала, как починить холодильник, перезагрузить электрическую плиту и заказать по компьютеру всё, что мне нужно, оплатив это кредитной картой, – поднаторела за те годы, когда мама ничего из этого не делала. Поэтому я на всякий случай растянула и положила рядом шланг для полива, и только после этого зажгла спичку и бросила её в ведро. А потом смотрела, как огонь разбегается по бумаге. Все эти слова, которые я столько времени вытаскивала из своего мозга – сказки о раненых собаках, нашедших дорогу домой, об эльфах, подаривших новые лёгкие задыхающемуся человеку, истории о спасениях вопреки всем обстоятельствам и о свете посреди тьмы, – обращались в пепел прямо у меня на глазах и устремлялись в небо, подхваченные морским бризом.

Пламя, светящееся маяком посреди тёмного двора, отбрасывало на деревья пляшущие тени. Я представила, как это, должно быть, выглядит с океана: одинокий огонёк на краю полуострова Сипорт, приютившегося у восточной окраины Мэна, подобно забытому всеми аванпосту, под небом, закрытом тяжёлыми тучами, за которыми прячется полумесяц.

Я снова подумала о том, как мы с Джерм познакомились. В первый день детского сада она появилась на пороге комнаты для занятий и принялась звать маму. Остальные дети отпрянули: я подозревала – из-за её режущего слух воя. Но я знала, каково это – безудержно скучать по кому-то, хотя в моём случае этот человек всегда был со мной. Поэтому я села рядом с этой незнакомой девочкой с безумными глазами и растрёпанными волосами и, неловко поглаживая её по спине, рассказала ей сочинённую на ходу историю о летучей мыши, которая ела страшных старых комаров, вместо этого выплевывая звёзды. К концу истории Джерм перестала плакать, а я получила подругу на всю жизнь.

Из воспоминания меня вырвало затрещавшее пламя. Закрыв ведро крышкой, я ушла в дом и начала готовиться ко сну.

Сердце ныло, но Джерм права: мои истории были сказками, в которые даже я уже не особо верила – в то, что можно всё преодолеть и обрести счастье. Я вдруг осознала, что стала слишком взрослой, чтобы продолжать на это надеяться.

Поэтому, несмотря на уныние, я немножко гордилась собой, ведь мне открылись три важнейшие вещи.

1. Если человек, которого ты любишь больше всего на свете, не любит тебя в ответ, не стоит надеяться, что это изменится.

2. Если тебя не любят (и никому нет дела до белых медведей в новостях), пора перестать искать в мире магию – её просто нет.

3. Если в мире нет магии, то какой смысл сочинять истории?

«Хватит придумывать то, чего не существует», – подумала я, и за глазами, ушами и в сердце закололо как сигнал, что я действительно изменилась. Может, это был знак, что я становлюсь взрослой? Хотелось бы в это верить.

Снаружи месяц на секунду выглянул из-за туч и снова скрылся.

Я забралась под одеяло и быстро уснула.

Моя жизнь изменилась навсегда. Только я об этом ещё не знала.

Я проснулась посреди ночи от чьего-то голоса, и моему сонному мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что за дверью шепчет мужчина. Затем мои глаза распахнулись, а пульс резко ускорился.

У него был низкий и надтреснутый голос, напоминающий шелест песка в стеклянной банке, когда её трясут:

– Как она посмела. Ненавижу её. Ненавижу. Это мой дом. МОЙ ДОМ!

Я не шевелилась. В окне блеснул месяц и снова спрятался за облаком. Я лежала совершенно неподвижно, и только сердце грохотало о рёбра как копыта галопирующей лошади.

Голос сместился в сторону лестницы, хотя шагов я не слышала. А затем стало тихо.

Я лежала и ждала. Так прошло несколько минут. В голове мелькнула мысль: может, мне всё приснилось, но мурашки по коже утверждали обратное. Как бы мне хотелось сейчас убежать к маме, забраться к ней в кровать и рассказать, что я услышала что-то странное! Но этому не суждено было сбыться. Я была стражем нашего дома, никто другой эту роль на себя бы не взял.

Выждав несколько мучительно долгих минут, я наконец заставила себя осторожно вылезти из-под одеяла, схватила с тумбочки фонарик и, на цыпочках подойдя к двери, тихонько её отворила и выглянула в коридор.

Там никого не было, но я вздрогнула, когда снизу опять донёсся голос. И снова стало тихо.

Выйдя за дверь, я посмотрела в оба конца коридора, а затем с колотящимся сердцем прокралась к лестнице и стала спускаться. На последней ступеньке я застыла, потому что мои глаза наткнулись на нечто, висящее прямо перед дверью в подвал.

Полупрозрачный и светящийся ярко-голубым мужчина смотрел на меня из-под нахмуренных бровей. Между ним и полом было не меньше фута пустого пространства. Он долго глядел на меня, будто не мог поверить своим глазам, после чего развернулся и проплыл прямо сквозь створку.

Секунду я стояла с разинутым ртом, но, опомнившись, со всех ног рванула вверх по лестнице на чердак, вбежала в мамину комнату и, захлопнув дверь, привалилась к створке, задыхаясь от страха.

Потом я подошла к маминой кровати и после секундного колебания потрясла её за плечо.

Она сонно заморгала.

– Мам, там внизу привидение, – прошептала я.

Она сощурилась на меня и, раздражённо проворчав «я сплю», накрыла голову подушкой.

– Мам, – снова позвала я срывающимся голосом. – Мам, мне нужна твоя помощь.

Она вытащила руку из-под одеяла, вяло замахнулась, чтобы я перестала её трясти, и холодно бросила:

– Оставь меня в покое.

А секунду спустя она уже снова сонно засопела. Попятившись, я села прямо на пол, прижалась спиной к двери и какое-то время смотрела на неё, спящую, стараясь выровнять сбившееся дыхание.

Сколько раз мне приходилось справляться с чем-то в одиночку: успокаивать себя после кошмаров, лечиться от простуды и гриппа! Однажды в дом забрёл енот – так я поймала его с помощью полотенца и вынесла наружу. Но почему-то сейчас мне было особенно горько и обидно, даже горло перехватывало. Я чувствовала себя одной-одинёшенькой на целом свете.

Я прислушалась, но в доме снова стало тихо.

Тогда я попыталась себя приободрить: «Привидений не бывает, солнышко. У тебя просто богатое воображение. Именно поэтому ты и решила отказаться от своих фантазий – между прочим, буквально накануне».

Когда это не сработало, в ход пошло отчаянное: «Нужно продержаться до утра, и всё будет нормально. Привидения появляются только ночью. Кажется».

Как бы я хотела, чтобы Джерм была здесь! Вдвоём мы бы что-нибудь придумали. Вместе мы были почти как один полноценный человек. Мне просто нужно дотерпеть до приезда утром автобуса с Джерм, и всё наладится.

Так я и просидела всю ночь, глядя в окно, пока небо на горизонте не начало светлеть. Поднялось солнце, и мама заворочалась. Я смотрела, как она встаёт, надевает халат и идёт к двери, двигаясь словно в трансе. Меня она не замечала, пока чуть о меня не споткнулась. Она недоумённо моргнула, после чего молча подождала, пока я не освобожу проход.

Я вышла следом за ней в коридор и посмотрела с верхней лестничной площадки вниз. На первом этаже всё было тихо и спокойно.

Спустившись, я какое-то время изучала дверь подвала, но и она на первый взгляд выглядела как обычно.

А потом мой взгляд сместился на настенные часы: я опаздываю на автобус!