Она сидит, разложив перед собой шесть канцелярских папок, тысячу двести страниц, из них тысяча сто о «неофициальном информаторе, имеющем контакты с врагом», и еще сто об «оперативной разработке» с тем же кодовым названием.

Подпись под обязательством о сотрудничестве выглядит еще совсем юной.

А Катарины тогда еще и на свете не было, и родится она еще очень нескоро.

Тот день, когда в личном деле появляется приколотая к анкете скрепкой паспортная фотография, а настоящее имя заменяет псевдоним, отделяет ровно пятнадцать лет от того дня, когда горстка вернувшихся эмигрантов и несколько освобожденных из концлагеря борцов Сопротивления вместе с всего-то двадцатью миллионами людей, которые видят в них злейшего врага, создали новое государство.

Псевдоним «Галилей» – по названию пьесы Бертольта Брехта. Галилей, который ради прочной, долговечной правды соглашается на кратковременные компромиссы. Пока репетировали эту драму, Брехт неожиданно умер, Брехт, который был тебе ближе, чем родной отец. Притвориться, затаиться целиком под чужим именем, напоминающим о самом сокровенном, самом дорогом.

За три года до первой встречи двух мужчин в конспиративной квартире «Солнечный свет» правительство возвело стену вокруг времени, чтобы выиграть время, возвело стену вокруг народа, чтобы привлечь народ на свою сторону. Вопреки даже рекомендациям Советов. Запертое на собственноручно созданном острове, теперь медленно накаляется то, что некогда, объявленное вне закона, было партизанской борьбой, а теперь превратилось в государственную власть, накаляется в боях за сердце собственного народа. Неслучайно эти учреждения именуются «органами».

Париж вот уже три года недосягаем, когда человек тридцати с небольшим лет впервые подписывает некое донесение псевдонимом «Галилей», имея в виду себя самого, а с другой стороны, кого-то другого. Когда он разлучает того, кого знают его друзья, с тем, кого знает только он сам. Когда он разлучает того, у кого есть друзья, с тем, кто перечисляет имена своих друзей в списке, который передает кому-то, кто также скрывается под псевдонимом.

«Причины его готовности сотрудничать с нами, вероятно, заключаются отчасти в его политической позиции, но также в его заинтересованности в конспиративной работе. В дальнейшем кандидат, возможно, ожидает от контактов с нами личных преимуществ».

Донага разоблачается государство перед своими осведомителями, донага разоблачаются осведомители перед своим государством. Новая родина растет и крепнет под сенью разделяемой тайны.

«Магнитофонная запись», – читает она и понимает, что диктовать на пленку более длинные донесения было удобнее, чем записывать на бумаге.

«Относится к творческому типу. Может быть привлечен для обработки соответствующих лиц женского пола», – читает она.

И: «Вербовка сотрудника Западноберлинского федерального ведомства по охране конституции».

И еще: «Должен целенаправленно расширять и углублять свои контакты с деятелями культуры ГДР для более полного их использования».

Она сидит в тишине и листает бумаги, а рядом, в этой же комнате, сидят еще несколько человек и тоже листают бумаги.

«Оффенбахштубен», – читает она и вспоминает их самый-самый первый совместный вечер и то, как три года спустя они еще раз побывали там, но ей уже пришлось притворяться Аней.

В отчете о расходах по случаю поездки в Мюнхен она вновь узнает его обыкновение писать все слова со строчной буквы, от которого здесь он обычно воздерживается. И разве, когда они вместе жили в новостройке, не записывал он вот так же свои траты?

На другом листе, который Галилей озаглавил «Краткий очерк», значится: «Предполагая, что XXXXXXX питает ко мне подозрения, имело бы смысл ответить тем же и возыметь подозрения к нему».

А что, если в этой комнате непрерывно, день за днем, в абсолютной тишине, открывая для себя другого, кто-то открывает для себя и собственную жизнь?

В абсолютной тишине самым разным гражданам страны, которой больше нет на карте, снимают здесь свод черепа и заглядывают внутрь.

В том числе и тому, кто получил псевдоним «Галилей».

Можно во всей красе полюбоваться его надеждой, что, по крайней мере наедине, для осведомителя и куратора еще существует некое общее дело. Что вообще еще существует хоть что-то, оправдывающее предательство всего остального.

Можно во всей красе полюбоваться его верой в то, что в беседе с глазу на глаз он незаметно для самого себя плавно переходит на сторону власти.

Можно во всей красе полюбоваться его мечтой об избранности.

Можно во всей красе полюбоваться ударом, который он наносит покинувшему его другу, например, скрывшемуся за Стеной.

Можно во всей красе полюбоваться радостью, вызванной у него покупкой костюма из тонкого сукна, походом в универмаг «Кауфхаус-дес-Вестенс», посещением Музея современного искусства в Нью-Йорке.

Можно во всей красе полюбоваться изяществом, с которым он бросает на произвол судьбы кого-то и без того слабого и побежденного.

Не похоже ли чем-то сознательное применение тактики, которой владеют виртуозно, на танец?

А умение закрывать глаза на то, что и тебя самого точно так же используют?

К анкете приложены слабости, сильные стороны и тщеславные желания человека.

Из тех, что у кого-то есть, у кого-то нет, а еще у кого-то они немножко другие.

На Западе, думает Катарина, он, вероятно, стал бы бизнес-консультантом, агентом по продаже недвижимости или копирайтером.

На Востоке он был человеком, и на Западе был бы человеком. Ну, каким-нибудь.

Ей вспоминается цитата из Ленина, которую он ей когда-то напечатал:

«Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и “опосредствования”».

Разве не именно это пытались сделать органы?

И если она здесь сидит, разве это не то же самое?

И почему это только души восточной половины Германии обнажают напоказ, вплоть до самых сокровенных уголков? Почему после крушения нацизма так не делали по всей Германии?

Когда она снова выходит на улицу, небо у нее над головой серо-белое, как из камня.

Примерно пятнадцать лет играл он в эту игру.

А потом постепенно начал уставать от предательства.

«Частные вопросы культурной политики нашего государства многие воспринимают с предубеждением. В особенности заколебались многие во время “дела Бирмана”».

В ту пору она еще каталась на роликовых коньках в конце Лейпцигерштрассе по гладкому довоенному асфальту.

Она покидает лобное место с его безобразной громадой-новостройкой и идет, не раздумывая, безотчетно выбирая путь.

Пройти совсем чуть-чуть по коротенькой пешеходной дорожке, и вот она уже на автобусной остановке под мостом на Алексе.

«В последнее время сомнения приводят к недовольству собой и окружающим миром, к безразличию и вялости, воцарившимся в обществе», – пишет его куратор в начале восьмидесятых.

В какой-то момент конспиративные встречи совсем прекращаются.

В какой-то момент Ханс садится в автобус пятьдесят седьмого маршрута.

Она идет той же дорогой, что и они тогда вместе, булыжная мостовая, в которой застрял тогда ее каблук, все еще существует, как и туннель, по которому они шли рядом, почти как пара, Венгерский культурный центр на сей раз еще открыт, пешеходный переход со светофором еще на месте, кафе «Тутти» уже давным-давно нет, как и Паласт-отеля, и вправду величественного, как дворец, а самому Дворцу, Дворцу Республики, пришлось уступить место старому королевскому дворцу, который недавно начали восстанавливать. Ей вспоминается похожий на всемирный потоп дождь и холодный воздух, хлынувший внутрь автобуса на площади, которой давно вернули название Дворцовая. За полгода до того, как она села у магазина старой книги «Унтер-ден-Линден» в автобус пятьдесят седьмого маршрута, «неофициальный сотрудник Галилей» сам превратился в «оперативную разработку», вовсе о том не догадываясь. А вот она теперь об этом знает. Знает об «оперативном подборе ключа» к его квартире, о «тайном обыске» и об «опорном пункте», обустроенном в его доме на два месяца, чтобы следить за его телефонными звонками. «Оборудование явки с секретной звукозаписывающей аппаратурой для документирования содержания разговоров, которые вел “Галилей”, а также для проверки честности вышеназванного “Галилея”». На углу, там, где растерянные туристы не могли понять, на Востоке они или на Западе, вместо отеля «Унтер-ден-Линден» возвышается какая-то новостройка. Катарина проходит под мостом городской железной дороги Фридрихштрассе, и ей вспоминается сокращение КППП, «контрольно-пропускной пограничный пункт», которое несколько раз встречалось ей в деле Галилея. Вот тут, перед отъездом в Кёльн, у нее упала на мостовую сережка. А здесь он позволил ей взять его под руку. Она переходит мост Вайдендаммербрюкке, видит слева «Берлинер ансамбль», из которого Клаус Пайман несколько лет тому назад изгнал едва ли не все, что напоминало о Брехте. Рядом ресторан, который снова носит название «Ганимед», но выглядит уже совсем по-другому. Проходит мимо трамвайной остановки, а вот и место, где они тогда поймали нелегальное такси, ведь она так мерзла в своем «счастливом» платье. Идет дальше пешком, до Доротеенштадтского кладбища, где, неподалеку от письменного стола Брехта, неподалеку от рояля Эйслера теперь и у Ханса стоит под землей письменный стол, с несколькими разрозненными листами бумаги, с пепельницей, с пачкой «Дуэта». Он пишет землю, дышит землей, курит землю.

С усилием прокладывает себе путь во тьме ком желтого света.

13 мая 1988 года соответствующее министерство приняло окончательное решение отправить в архив дело неофициального сотрудника Галилея. В качестве причины указывается: «Бесперспективность сотрудничества».

А что мы, собственно, делали 13 мая 1988 года, говорит она?

А потом припоминает.

13 мая 1988 года она написала ему в ответ на третью кассету:

«Я хочу, чтобы ты узнал меня целиком и полностью, не только на поверхности моей кожи, но и до глубины души».

Если бы я только догадалась тогда, что я – твое зеркальное отражение.

Но он не может ни увидеть, ни услышать ее, ни дать ей ответ.

Этот роман – художественное произведение, целиком основанное на вымысле. Сюжет и действующие лица созданы моим воображением. Любое сходство с реальными людьми, ныне живущими или умершими, случайно.