Никто не имеет больше права к ней прикасаться. Вообще никто. Никто не имеет больше права до нее дотрагиваться. После ее расставания с Хансом в августе Алессандро решил, что теперь его очередь. Наверное, думал, что с ней можно договориться о времени и снять, как проститутку. Неужели эта нелепая механика лежит в основе всего? Своего летнего дружка она вытолкнула из своей осенней квартиры. А Ханс? Она хочет его, сказала она ему на первом свидании в октябре, только его, но не так. Она просто не может, она просто не выдержит больше, она просто не вынесет, ни с ним и ни с кем другим, едва только кто-то до нее дотронется, как ее охватывают отвращение, гнев и брезгливость ко всем. Впервые ей приходит в голову, что, может быть, она все-таки искала отца, кого-то, кто любит ее безусловно, не примешивая к своей любви этого алчного желания. Ханс говорит: бедное дитя, говорит, я останусь с тобой, пока тебе снова не станет лучше. Снова не станет лучше? Что-то здесь на самом деле лживо, но что именно? Через дырку в перчатке высовывается ее большой палец, он похож на член. Катарина стоит в трамвае и плачет над своим собственным пальцем. Может быть, ей уже пора в психиатрическую лечебницу? Она закрывает глаза, и тело ее словно преображается. Она снова становится девственницей.

В начале декабря 1991 года Ханса увольняют, вместе со всеми остальными тринадцатью тысячами сотрудников телевидения и радио больше не существующего государства. А поскольку коридоры Берлинской службы занятости слишком тесны, чтобы принять три тысячи человек, потерявших работу только в столице, служба занятости дает, так сказать, трехдневные гастроли в большом зале Восточноберлинского радио. Столы расставляют квадратом, таблички – по алфавиту. В первый же день Ханс пробирается через толпу к столу, на котором стоит первая буква его фамилии, «В». Вопрос о восстановлении его в должности будет решен в рамках особой процедуры еще до конца года. Воскреснуть можно только после полного разрушения, вспоминается Хансу фраза, которую Катарина произнесла в самом начале их отношений и тогда вкладывала в нее смысл сугубо метафорический. Когда тебе без малого шестьдесят, воскресение, увы, перестает восприниматься метафорически, и в сознании прочно воцаряется образ пещеры, в которой покоится труп. Прошло почти два года с тех пор, как Симфонический оркестр Радио в этом самом зале в последний раз сопровождал в прямом эфире круглый стол. Было это вскоре после падения Стены, а темой выбрали «Что будут говорить о наших днях?». Его коллега, писатель Хермлин, сидел на эстраде, оркестр исполнял музыку Кшенека и Эйслера. С тех пор прошло два года, лицензия на воспоминание тем временем сменила обладателя. Однако заданный вопрос надолго останется без ответа. Что будут говорить о наших днях? Кто будет говорить? И кто будет слушать? А сейчас музыканты симфонического оркестра выстраиваются в алфавитном порядке, чтобы их уволили, вместе со звукорежиссерами, танцовщицами балетной труппы Берлинского телевидения, редакторами различных радиоканалов, зубными врачами из ведомственной поликлиники, воспитательницами из ведомственного детского сада, шоферами и слесарями автопарка, поварами из столовой, ведущими, архивариусами, телеоператорами, директорами картин, аранжировщиками и заведующими литературной частью и, разумеется, такими, как он, авторами, журналистами, композиторами, режиссерами, штатными свободными сотрудниками. Теперь все они точно свободны.

Однажды вечером, в декабре этого года, Катарина сидит с Хансом в «Ратушном погребке», и тут у нее под черепной коробкой гипофиз, располагающийся в самой глубине ее мозга, в углублении, называемом «турецким седлом», так вот, этот самый орган, гипофиз, начинает вырабатывать гонадотропный гормон фоллитропин, сначала медленно, потом все быстрее, гипофиз постепенно входит в раж, скача в турецком седле, выбрасывает в кровь лютеинизирующий гормон, сокращенно ЛГ, чтобы наконец обезвредить длящееся уже много месяцев противоестественное воздержание Катарины. Может быть, тебя снова примут на работу, говорит она, но Ханс только кивает и закуривает новую сигарету «Данхилл». В этот вечер с кровотоком оба гонадотропных гормона достигают яичников Катарины и вызывают там усиленную выработку эстрогенов, в том числе эстрадиола, который образуется с помощью ароматазы из холестерина через промежуточные стадии прегненолона, прогестерона, 17α-гидроксипрогестерона, андростендиона, тестостерона и 19-гидрокситестостерона. Кстати, знаешь, чем обернулась в итоге вся постановка «Фауста»? Нет, говорит Ханс. Одной неоновой трубкой на пустой сцене, только и всего. Ну да, говорит Ханс, хладный свет познания. Пока Катарина пьет с Хансом второй бокал вина, образовавшийся эстрадиол проникает через клеточные мембраны, и она уже понимает, что речь может, собственно, идти только о Роберте. Тут эстрадиол пристыковывается к рецепторам гормонов, вторгается в соответствующее клеточное ядро и инициирует транскрипцию, иными словами, переписывание информации определенных генов на матричной рибонуклеиновой кислоте (мРНК). Пока Ханс встает и подает ей пальто, и она сначала просовывает руки в рукава, повернувшись к нему лицом, быстро обнимает его, потом снова вытаскивает руки из рукавов и надевает пальто как положено, каждая РНК-полимераза связывается с участком ДНК, так называемым промотором. Выйдя на ночную улицу, Катарина целует Ханса на прощание, через несколько шагов еще раз оборачивается к нему, как обычно, и машет. Начинается переписывание. Двойная спираль расплетается, тем самым участок из десяти-двадцати оснований освобождается для спаривания. Машет ему на ночной улице, потом поворачивается и уходит, как будто к трамвайной остановке, но, едва Ханс исчезает из виду, идет в другую сторону, соединение первой пары рибонуклеотидов запускает процесс образования цепочки РНК. Роберт живет совсем рядом. Это первый шаг к синтезу определенных протеинов. На нем шелковая рубашка, и кожа его под ней теплая и гладкая. Биологический эффект эстрадиола решающим образом зависит от синтеза этих протеинов.

В безжизненное и безмолвное время Катариной на один вечер овладевает похоть. Не раньше и не позже.

Выпускать в эфир передачи и одновременно организовывать собственное расформирование – это же безумие в чистом виде. Ханс сидит с Сильвией в кафе «Киш». Представь себе, говорит она, позавчера они пригласили весь технический персонал на шестой этаж. В коридоре полным-полно людей, называют одно имя за другим, всех собирают в зале: там на столе стоит телефон, трубка лежит рядом. Пожалуйста, возьмите трубку и назовите свою фамилию, объявили им. Каждый подносит трубку к уху, называет свою фамилию и слышит голос из далекого Кёльна: «Вы приняты» или «Вы не приняты», – снова кладет трубку на стол и освобождает место для следующего. Ханс задумчиво кивает, но ничего не говорит. В следующую среду же ваша очередь, так ведь? Да, говорит Ханс. Пять дней подряд Ханс мысленно слышит две эти фразы: Вы приняты. Вы не приняты. Можно ли считать совпадением, что всего несколько дней тому назад Ингрид выудила из почтового ящика квитанцию. С января им полагается теперь платить за квартиру вместо ста тридцати девятьсот марок. Вы приняты. Вы не приняты. «Внешним управлением» называется учреждение, которое будет выплачивать Ингрид зарплату до следующего лета. А потом?

В среду, в пять часов вечера, Ханс, как было условлено, отправляется в главную редакцию, там в приемной уже сидят все остальные. Те, кто уже побывал у главного редактора, и те, кто ждет, пока их вызовут. Когда кто-то выходит с конвертом в руках, где лежат его документы, другие обнимают его в утешение, предлагают шнапс. Когда кто-то выходит без конверта, его обнимают, поздравляют, предлагают шнапс. Все анекдоты, которые они когда-то рассказывали, они повторяют и сейчас, совсем уже бородатые: «Вы не спрашиваете, но мы все-таки отвечаем!» Или как они в насмешку смонтировали нарезку из многочисленных «э-э-э…», которыми пестрят речи Германа Канта. Или как Эльза Демут, в прошлом кассирша в коммунистической ячейке Тельмана, как престарелая Эльза не менее строго, чем шестьдесят лет тому назад партийными деньгами, распоряжалась западными клейкими лентами, единственными, которые держались на славу! И как монтажеры в столовой вечно называли зефир «эфиром». Над этим они смеются в последний раз. Покатываются со смеха, как в старые добрые времена веселясь над старыми же шутками. По мере того как тьма сгущается и приближается ночь, число пьяных в приемной неуклонно растет. Поскольку фамилия Ханса начинается с буквы «В», очередь Ханса подходит только около половины четвертого утра. В половине четвертого утра он получает от главного редактора конверт со своими документами. В приемной его обнимают в утешение, наливают шнапса. А потом еще. И еще.

Одну секунду длится тишина, а потом ровно в ноль часов ноль минут в новогоднюю ночь с 1991 на 1992 год восточногерманские звуковые волны испускают дух. Ханс сидит возле радиоприемника у Катарины и слушает коротенькую тишину, которая навсегда разлучает его с прошлой жизнью. Это было как в той сцене в «Богеме», говорит он, когда умирает Мими, а никто из ее друзей этого даже не замечает. Он впервые встречает Новый год с Катариной, потому что Ингрид уехала к больной матери. Катарина в джинсах и домашних тапочках. Но все-таки она осыпала стол конфетти и налила в бокалы шампанское. Это случается так, между делом, говорит Ханс. Ведь и сама смерть – ничто, лишь прекращение чего-то.

В конце января Катарина с какой-то непривычной медлительностью открывает дверь, ощущая под сердцем свинцовую тяжесть со своим собственным сердцебиением. Потом сидит вместе с Хансом, почти опустив голову на стол, и так два часа. Это произошло еще раньше, говорит она, еще до нашего расставания. Это очень похоже на правду. Ханс хочет переночевать у нее, именно сейчас он хочет переночевать у нее, внезапно именно сейчас, тотчас же, сегодня, вот только в таких обстоятельствах она не может спать вместе с ним, и потому ложится на пол рядом. Тут же возле нее сидит на корточках маленький мальчик и все время повторяет: сейчас, и каждый раз, произнося это коротенькое слово, погружает руку в землю. Терпеть не могу слова «сейчас», говорит он и снова повторяет: сейчас, и снова, опять и опять, и каждый раз погружает руку до костяшек в черную землю. Не зовут ли его Георг? Не зовут ли его Каспар? Если бы его звали Георг. Если бы его звали Каспар, он мог бы остаться в живых, но у него нет имени и никогда не будет. А вдруг он все-таки наш? – спрашивает Ханс. Нет, отвечает Катарина. Все ложь и обман, ложь и обман от начала до конца. Дебри лжи и обмана. Но все дни до того, каждую секунду, ей приходится прожить. Потом ее разверстое тело лежит под яркими лампами, это она, но в сущности и не она, ее душа куда-то переселилась, дабы ее тело могли обследовать руки врачей. По плану, в среду утром, незадолго до шести, ее тело в страданиях, исторгая потоки крови, теряет ребенка. Ощущается это как роды, хотя на самом деле это смерть.

Потом ее навещает Роберт и опускает голову на ее лоно.

Ее навещают отец с мамой.

Ханс навещает ее и говорит: в конечном счете это все-таки был наш ребенок, а ты не захотела его оставить.

Нет, говорит она, нет. Это все была бы ложь и обман, от начала до конца ложь и обман.

Ребенок снова и снова выскальзывает из ее тела. Выскальзывает и выскальзывает.

Это второе расставание.