Сознание возвращалось к Валантену рывками. В правом ухе гудело, как в растревоженном улье. В голове периодически вспыхивала боль, как пистолетные выстрелы, и от этих вспышек мутилось в глазах. Через несколько минут ему все же удалось различить в полумраке прямо над собой низкий свод из грубо отесанного камня. Инспектор хотел подняться на локтях – и только тут понял, что связан. Он лежал в одной рубашке и панталонах на полу в какой-то грязной кладовке. Его запястья и лодыжки были стянуты кожаными ремнями.

– Что, уже вернулись из недолгого путешествия в царство Морфея, инспектор? Надо сказать, я впечатлен – вы оказались крепче, чем можно было подумать, глядя на ваше телосложение.

Валантен вздрогнул. Голос как будто пробился к нему издалека и доносился откуда-то слева. Молодой человек повернул голову в том направлении. Поначалу он увидел лишь смутный силуэт, размытый светом масляной лампы.

Тогда он снова зажмурился и постарался выровнять дыхание, чтобы унялось бешено колотившееся сердце и немного отступила боль. Когда он открыл глаза, вспышки в голове прекратились. Он узнал доктора Фэвра, который сидел поодаль на стуле и внимательно смотрел на него с едва заметной сардонической улыбкой. Красивое лицо врача с правильными чертами и пышными белокурыми бакенбардами уже ничуть не напоминало образ поэта-романтика. Оно казалось слишком гладким, непроницаемым и обманчивым, как карнавальная маска.

Стараясь не вертеть больше головой, чтобы не вызвать новый прилив боли, Валантен обвел взглядом окружающее пространство. Стены из песчаника сочились влагой и были покрыты пятнами плесени.

– Где мы?

– В одном из погребов клиники. К вашему сведению, именно в этом помещении провели некоторое время все трое академиков. Стены здесь толстые, дверь двойная. Так что кричать бесполезно – вас никто не услышит.

– Как вам удалось в одиночку притащить меня сюда?

– Вовсе не в одиночку, поэтому легко. Я призвал на помощь Армана, ночного сторожа. Разумеется, перед этим я позаботился принять меры предосторожности – завернул вас в простыню, а труп Делькура спрятал под диваном. Так что мой сотрудник был уверен, что мы несем в погреб убийцу, покончившего с собой. В благодарность за усердие и самоотверженность, проявленные этой неспокойной ночью, я сразу отправил его домой отсыпаться.

– Вы не сможете оставить труп Делькура в своем кабинете надолго, – заметил Валантен.

– Так его там уже нет, дорогой вы мой! Люди, которые прибыли на фургоне от вашего Видока, его забрали. Они немного удивились, не застав вас в клинике, но я их заверил, что вы решили отправиться домой пешком, чтобы проветрить голову после ночных событий. Дождь к тому времени уже кончился, так что они и не подумали усомниться в моих словах.

Валантен молчал. Врач поднял лежавший у него на коленях предмет. Это был пуленепробиваемый жилет, изготовленный инспектором.

– Я знал, что не мог промахнуться, – сказал доктор Фэвр с довольной улыбкой. – Я, видите ли, весьма недурно стреляю. Однако эта штуковина с металлическими пластинами ввела меня в заблуждение. Весьма изобретательно, должен сказать!

– Стало быть, это вы тогда ворвались в палату… – пробормотал инспектор.

– А кто же еще? – насмешливо фыркнул врач. – Вы думали, Делькур? Эта бледная моль? Да покойник при жизни и мухи бы не обидел!

Валантен закусил губу. Каким же он оказался идиотом! С тех пор как Делькур был назначен на роль главного подозреваемого в его расследовании, инспектора все время что-то смущало. Первое впечатление о выловленном из фонтана тщедушном человечке с огромными близорукими глазами и в мокрой одежде никак не вязалось с образом беспощадного хладнокровного убийцы. Но Валантен не сумел сделать из этого впечатления правильные выводы.

– Так это вы! Вы всех убили! Троих больных холерой из бедняцкого квартала, Максима де Шантурне, Клода Вильнёва и даже своего друга Лекюйе-Мансона!

Врач швырнул на пол тяжелый пуленепробиваемый жилет и в сердцах пнул его ногой, отбросив в темный угол.

– Николя, по-вашему, был моим другом? – презрительно скривился он. – Решительно, инспектор, вы заблуждались всю дорогу, с самого начала и до конца расследования! Если бы этот остолоп Делькур не оставил при себе страницы протокола, которые я приказал ему уничтожить, вы вообще ничего не поняли бы в драме, которая разыгралась у вас перед носом. И никогда не узнали бы о моей роли в ней.

В последних словах доктора Фэвра Валантен услышал нотки гордости и сказал себе, что этим надо воспользоваться, чтобы потянуть время. Надо было заставить преступника разговориться, дать ему возможность потешить самолюбие, а самому тем временем хорошенько обдумать ситуацию и попытаться найти способ избежать уготованной ему участи. А в том, что участь эта будет плачевной, инспектор не сомневался.

– Полагаю, в ваши намерения не входит выпустить меня из этого погреба живым, – сказал он. – А раз так, почему бы вам напоследок не ответить на мои вопросы? Как вам удалось всех одурачить?

Доктор Фэвр отозвался не сразу. Он достал из кармана портсигар, поднял стоявшую у его ног лампу и раскурил сигару от ее огня. Все это он проделал очень медленно, будто ему некуда было торопиться, а на самом деле тем временем взвешивал «за» и «против». Наконец он выдохнул облако дыма, разогнал его рукой в воздухе непринужденным светским жестом и заговорил:

– А действительно, почему бы не удовлетворить ваше любопытство? Вы правильно поняли, я собираюсь сделать этот погреб вашей могилой. Так что возможности поделиться моими откровениями с кем-то еще вам уже не представится… Однако об этом пока не будем. Итак, все началось в прошлом феврале, в тот день, когда из-за глупейшей оплошности, допущенной Сесилией Лекюйе-Мансон, ее муж заподозрил, что его дражайшая половина вовсе не безгрешный ангел, какой она ему до тех пор казалась. Не имея никаких конкретных доказательств, он тем не менее быстро догадался, кто его соперник. В результате я попал в весьма неудобное положение, поскольку у Николя был контрольный пакет акций в нашей клинике и он в любой момент мог отстранить меня от дел. Чего он не знал, так это того, что Сесилия, хоть и с опозданием, все же поняла свою ошибку и предупредила меня об опасности.

– И тогда вы решили избавиться от мужа своей любовницы…

– Скажем, я понял, что между нами начнется беспощадная битва, из которой только один выйдет целым и невредимым. Нельзя было допустить, чтобы победителем оказался он, вот и все. – Фэвр беспечно пыхнул сигарой, выпустив еще одно облако дыма.

Валантен взглянул ему в глаза.

– Вы говорите об этом, как о банальном соперничестве на балу между двумя кавалерами, которые добиваются благосклонности одной и той же дамы. Но на самом деле речь идет об убийстве!

Врач пропустил эту ремарку мимо ушей.

– Комичный аспект ситуации, видите ли, заключался в том, что ни он, ни я не могли перейти к открытому противостоянию. Николя не имел возможности бросить мне перчатку, потому что у него ничего не было, кроме догадок на мой счет. А я медлил переходить к действиям, поскольку не знал, успел ли он поделиться обидой с кем-нибудь из близких друзей. Если успел, тогда в случае его скоропостижной смерти я мгновенно оказался бы главным подозреваемым у полиции. Это было бы слишком рискованно. Потому мне нужен был… козел отпущения.

– И тут на сцену, я полагаю, вышел Антуан Делькур…

– «Вышел на сцену» – подходящее выражение, должен признать. Ибо он явился сам, прямо сюда, в клинику, инспектор. Оказалось, Делькур услышал в Академии наук о наших с профессором Орфила исследованиях и решил, что люди столь широких взглядов на науку могут дать ему дельный совет. Странный он был человек, робкий и вместе с тем экзальтированный. В последнее время этот чудак интересовался распространением холеры в Европе[139] и выдвинул собственную теорию о возбудителе болезни. Он сказал, что изобрел революционную модель микроскопа, которая позволит ему доказать свою гипотезу. Даже набросал тезисы научного доклада и хотел узнать мое мнение, прежде чем подать заявку в Санитарный комитет. Я согласился прочитать его записи. А потом убедил чудака, что, если на заявке будет и моя фамилия, повысится вероятность, что ее примут. Разумеется, я ему солгал. Все было наоборот – я знал, что, увидев мою фамилию, Лекюйе-Мансон сделает все, чтобы отклонить доклад. Таким образом у нас обоих будет формальный повод с ним поквитаться, у меня и у Делькура. Ведь месть, в конце концов, мотив для убийства не менее весомый, чем ревность.

Фэвр говорил ровным голосом, не вкладывая в свой рассказ никаких эмоций. Это был тон врача, перечисляющего симптомы, ставящего диагноз и предлагающего соответствующий курс лечения. Холодный, отстраненный, профессиональный тон… Слушая его, Валантен воспользовался царившим в погребе полумраком, чтобы осторожно ослабить путы. Но кожаные ремни были затянуты слишком туго, и все его усилия привели только к тому, что они еще глубже врезались в запястья и лодыжки.

– Что ж, пока понятно – вы хотели избавиться от Лекюйе-Мансона и повесить его убийство на Делькура, – сказал он, стараясь выиграть побольше времени. – Одно это уже делает вас редкостным негодяем. Но я по-прежнему не могу взять в толк, зачем вам понадобилось совершить целых шесть убийств.

У врача на слове «негодяем» дернулся глаз в нервном тике, но и на этот раз он не стал отвечать на оскорбление.

– Поначалу в мои планы входило только вынужденное устранение дражайшего Николя, который встал на моем пути. Но потом мне показалось необходимым как-то скомпрометировать нашего наивного часовщика, чтобы в тот момент, когда его назначат главным подозреваемым, у него не было возможности оправдаться и он прибежал бы ко мне за помощью.

– Бедняга Делькур! Он был всего лишь марионеткой в ваших руках.

Фэвр иронично воззрился на Валантена.

– Полно вам, инспектор! Что за манихейство? Безвинный дурачок Делькур против страшного доктора Фэвра! Тоже мне, нашли абсолютное добро и абсолютное зло… Этот дуализм давно устарел! Мы с вами не в детской сказке с однозначной моралью. Реальность состоит из нюансов, полутонов и компромиссов. Когда я заявил этому чокнутому Делькуру, что лучший способ убедить оппонентов в его правоте – это перейти от теории к экспериментальной фазе, он кобениться не стал. Я ему объяснил, что, по сути, нужно просто избавить от страданий людей, которые и так уже обречены на смерть холерой. Он проявил слабость один-единственный раз – когда мы пришли за тем типографским работником на плавучую баню Меннетье. Тогда Делькур перепугался, что нас могут застукать. Чудак отказался идти в каюту, не присутствовал при убийстве, и его участие в этом деле ограничилось тем, что он раздобыл мне мастер-ключ. Но я не сильно расстроился – к тому времени он уже по уши влип и не смог бы пойти на попятную.

– Так, значит, внутренние органы у трупов удаляли именно вы?

Доктор Фэвр издал саркастический смешок:

– Держу пари, мои наставники с Медицинского факультета не погладили бы меня по головке за такую работу, достойную разве что мясника. Но, как говорится, кто способен на большее, справится и с меньшим. Сами понимаете, я не мог направить полицию на след профессионального врача.

– Чего я по-прежнему не понимаю, так это зачем вы убили еще и коллег Лекюйе-Мансона. Похищение трех академиков одного за другим – неоправданный риск.

– Вы кое о чем забываете, инспектор…

– О чем же?

Фэвр подался вперед, и его лицо оказалось в круге света от лампы – стал виден лихорадочный блеск в глубине глаз.

– О любви к науке! А вам между тем она должна быть предельно понятна, ведь, насколько я знаю, когда-то вы тоже собирались посвятить себя исследованиям в области химии. Так вот, Делькур хоть и считался дилетантом, был не лишен гениальности. Из образцов, которые я ему предоставил, он в конце концов выделил возбудитель болезни, ответственный за нынешнюю эпидемию. Да-да, этот жалкий неуч, ничтожество без университетского образования, совершил открытие, которое заставит нас пересмотреть постулаты официальной медицины и, вполне вероятно, сделает его благодетелем человечества. Какая жестокая ирония! Тогда-то у меня и созрел новый план. Я увидел возможность уложить одним махом двух зайцев. Смерти Лекюйе-Мансона теперь мне было недостаточно. Мне, человеку, уже преступившему все законы Божеские и человеческие, баловница-судьба сделала неожиданный бесценный подарок – поднесла на блюдечке славу и состояние. Они были рядом – только руку протянуть. А требовалось-то всего лишь устранить часовщика и еще двоих из тех, кто прочел тезисы его доклада и мог заявить, что Делькур если не автор, то по крайней мере соавтор открытия. На том этапе мне не составило труда убедить Делькура, что господа академики никогда и ни за что не согласятся признать превосходство какого-то необразованного часовщика. Мол, чтобы сломить их сопротивление, нужно действовать жестко: похитить и заразить холерой тех, кто отказался признавать истину, когда их ткнули в нее носом.

– Вы чудовище! – не выдержал Валантен. – Как смеете вы говорить о любви к науке, когда вами руководила банальная личная выгода?!

Но Фэвр уже как будто и не слышал реплики собеседника. Он так увлекся собственным повествованием, что продолжал говорить, охваченный какой-то нездоровой экзальтацией:

– Возбудитель холеры, попавший в человеческий организм, не всегда вызывает смертельное течение заболевания. Поэтому я, ничего не сказав Делькуру, добавил нашим жертвам другого анималькуля, более опасного. Это был возбудитель чумы. От ее легочной формы умер один из тех неизвестных, которых нам с профессором Орфила поставляли из морга в стадии разложения. Мне только и нужно было, что взрезать один из бубонов и обмакнуть в слизь носовой платок. После этого я внушил своему сообщнику, что нам необходимо вызвать общественный резонанс, явив трупы академиков на всеобщее обозрение, а для этого достаточно подбросить их в места, связанные с первыми тремя жертвами. Я также сказал, что Лекюйе-Мансон должен быть жив, когда его найдут, чтобы мы на практике доказали ему всю ценность открытия, услужливо вылечив от холеры. Делькур ни на секунду не заподозрил обмана. На самом же деле мне нужно было мнимое свидетельство Николя, которое указало бы полиции на часовщика. Так что легочной чумы в довесок он не получил. Сесилия, которую я посвятил только в финальную часть плана, должна была немедленно позвать меня, когда ее мужа найдут.

– Таким образом вы стали тем единственным врачом, который оказался у смертного одра академика, – подхватил Валантен. – Это позволило вам придумать и передать мне его последние слова. Слова, поставившие под подозрение Делькура, разумеется. А перед этим вы безнаказанно прикончили соперника.

– Признайте, что план был безупречный. В довершение всего мне пришлось избавиться заодно и от самого Делькура, поскольку он уже не заслуживал доверия. Столкнувшись с вами во дворе Академии, чудак перепугался и поддался угрызениям совести. Поэтому я и предоставил ему убежище здесь, в погребе клиники. Это позволяло мне держать его под наблюдением. А когда вы сообщили мне, что собираетесь заманить его в ловушку, я сказал себе, что у меня не будет лучшей возможности покончить с сообщником и одновременно убедить вас окончательно в том, что именно он и был сумасшедшим убийцей, за которым вы охотились.

– Стало быть, его самоубийство было инсценировано?

– Ну разумеется! Когда вы поделились своим намерением расставить сети для Делькура, именно такой финал сразу нарисовался у меня в голове. Хотя, должен признать, этот ваш пуленепробиваемый жилет поначалу сбил меня с толку и чуть было все не испортил. Но я быстро собрался и действовал дальше с ловкостью и хладнокровием, которых потребовали изменившиеся обстоятельства.

Валантен постарался поколебать внешнее спокойствие собеседника.

– Вы все равно не уйдете от правосудия, Фэвр. Если я исчезну, начнется новое расследование. Видок не выпустит вас из рук. Рано или поздно вы совершите ошибку, один неосторожный шаг – и он этим воспользуется.

Врач подхватил лампу и поднялся со стула. По его губам скользнула слабая тень улыбки.

– Вы свою ошибку уже совершили, инспектор. Кто сказал, что вы исчезнете? Вас непременно найдут через два-три дня. Вернее, ваш труп, изуродованный холерой. Где-нибудь в квартале Сен-Мерри, подальше от моей клиники… Желаю вашим коллегам успехов в расследовании, которое никогда не приведет их ко мне. Они будут совершенно сбиты с толку, уж поверьте… Что ж, пора нам ненадолго попрощаться – мне надо приготовить для вас волшебный напиток, который уже сотворил чудеса с тремя академиками.

С этими словами доктор Фэвр шагнул за порог, и Валантен услышал в темноте скрежет нескольких замков.