По мере того как ночь вступала в свои права, подвал клиники мало-помалу заполнялся промозглым холодом. Пошел дождь – весенний, настырный, размеренный. Видок слышал доносившийся из-за двери безумолчный шорох, с которым капли колыхали густую зелень сада и плюхались на посыпанные гравием дорожки. Этот назойливый шум навевал меланхолию и направлял мысли Видока в невеселое русло. Он не мог не думать о двух портфелях с секретными документами Фуше, которые ждали его в кабинете Префектуры полиции. Во избежание неприятностей со стороны председателя Поэрсона их нужно будет вернуть в Мелен не позднее завтрашнего дня. Если же этой ночью ничего не произойдет и они всей толпой просидят в клинике до утра, у него почти не останется времени просмотреть драгоценный архив. От одной мысли о том, что сокровище может вот так просто выскользнуть у него из рук, у Видока сводило челюсти.

Чтобы как-то справиться с разочарованием и попытаться заодно согреться, он достал из кармана редингота флягу с арманьяком и позволил себе добрый глоток. Горячительный напиток приятно прокатился по пищеводу и тотчас взбодрил бывшего каторжника.

Вместо того чтобы вернуть флягу в карман, как изначально намеревался, он приложился к горлышку еще раз. После остановки с Валантеном на почтовой станции по пути в Мелен и небольшого перекуса Видок ничего больше не ел, а прошло уже почти двенадцать часов. Так что, вопреки способности хорошо переносить алкоголь – он даже гордился, что никогда не пьянеет, – на сей раз шеф «Сюрте» почувствовал себя странно. Эхо дождя в саду стало глуше, полумрак вокруг сгустился и как будто бы даже закачался, словно полог тумана. Одновременно изменилось и настроение Видока. Угрюмая досада уступила место эйфории. Он принялся фантазировать о содержимом секретных портфелей. Почти четверть века Фуше действовал за кулисами власти, создавал современную полицию, безудержно плел интриги, раскидывал сети. Он продержался на министерских постах при четырех политических режимах – ни больше ни меньше! – оставшись при этом целым и невредимым. Из-за секретов, которыми он владел, его опасался даже великий Наполеон. Если ему, Видоку, широко применявшему методы герцога Отрантского для пополнения собственного архива, удастся завладеть хотя бы десятой долей документов, хранящихся в двух портфелях, он сумеет поквитаться со всеми, кто до сих пор смотрит на него свысока, как на помилованного каторжника.

Горе обидчивым злопыхателям, которые, рядясь в одежды добродетели, добились его первой отставки с должности начальника «Сюрте»! Горе скудоумным буржуа из Сен-Мандэ[136], чинившим препятствия его предпринимательским прожектам!

При своем недюжинном уме и решимости он сумеет извлечь максимальную выгоду из посмертных откровений триестского изгнанника[137]. Благодаря им он обеспечит себе незыблемое положение во главе «Сюрте». Да что там «Сюрте»! Есть кое-что получше. Ведь префект полиции – чем черт не шутит? – из него выйдет поприличнее тех марионеток, что сменяют друг друга, не задерживаясь в начальственном кресле. При Луи-Филиппе их уже было семь, не меньше! А почему бы не замахнуться на большее? Можно воспользоваться тем же оружием, чтобы подняться на самые высоты власти. Эжен-Франсуа Видок – министр полиции! Надо признать, звучит приятно. И он знает немало таких, кто от этих божественных звуков заскрипит зубами…

Внезапный шум вернул его к реальности.

Видоку показалось, что где-то разбилось стекло. Мгновенно протрезвев, он вскочил на ноги и метнулся к столику, на котором доктор Фэвр оставил ему масляную лампу в качестве ночника. Быстро подкрутив фитиль, чтобы огонь разгорелся поярче, полицейский с одним из двух заряженных пистолетов в руке проверил, надежно ли закрыта входная дверь кладовки, ведущая в сад. Замок был заперт. В любом случае Видок почти не сомневался, что звон стекла донесся до него не из сада, а из внутренних помещений. И не с верхних этажей, а именно из подвального.

Он вернулся к столику, сунул второй пистолет за пояс, взял лампу и решил осмотреть все подвальные помещения для очистки совести.

Другая дверь вела из кладовки в разветвленный коридор. В левом его конце начиналась служебная лестница, по которой можно было подняться на первый этаж, в хозяйственные помещения клиники. Темный узкий туннель, уходивший направо, петлял между многочисленными кладовыми и погребами.

Видок решительно повернул именно туда.

По мере того как он удалялся от первой кладовки, шум дождя стихал. Шагов через двадцать уже ничего не было слышно. Видока объяла тишина большого здания, накрыла саваном и придала тревожный вид зыбким теням, которые свет лампы разгонял во мраке.

Полицейский осмотрел несколько погребов, когда где-то впереди повторился тот же звук. Опять стекло разбилось. Видока мороз продрал по позвоночнику. В чем дело? Доктор Фэвр забыл упомянуть о каком-нибудь слуховом окне, через которое можно попасть в подвальное помещение? Делькур нашел неучтенный ими способ проникнуть в клинику?

Шеф «Сюрте» взвел курок и двинулся вперед еще осторожнее, заглядывая во все углы. В том месте, откуда донесся звон стекла, с левой стороны коридора, обнаружилась низкая дверь. У Видока засосало под ложечкой от острого чувства опасности. Опасность казалась почти осязаемой, но оставалась неуловимой и незримой, как дуновение ветра.

Вскинув пистолет, бывший каторжник выбил створку ногой. В лицо мгновенно ударила сложносочиненная вонь из запахов прогорклого вина, кошачьего дерьма и мочи. Одновременно между ног Видока в коридор метнулся обезумевший кот, опрокинув по пути к выходу несколько пустых стеклянных бутылок, которые разбились на полу с уже знакомым полицейскому звуком. В свете лампы он увидел жуткий беспорядок. Земляной пол винного погреба был покрыт осколками стекла и нечистотами. Огромная бурая лужа посередине оказалась не кровью, а разлившимся вином.

«Бедный котяра! – мысленно посочувствовал Видок. – Наверно, какой-нибудь лопух из прислуги случайно тебя тут запер». Впрочем, облегчение, которое он испытал, долго не продлилось. Полицейский нахмурился. Он понял, что из-за этого чертова кота бросил свой пост у входной двери. Зарычав от досады, Видок выскочил в коридор и бросился обратно к кладовке.

* * *

Валантен проснулся внезапно и подумал, что сам не заметил, как заснул.

Оконный ставень хлопал о стену здания с внешней стороны.

Должно быть, ветер сорвал его только что, ибо Аглаэ как раз встала со стула у изголовья кровати и шла к окну. Но Валантен даже не сразу понял, что это она, разглядев поначалу только серый силуэт, увенчанный двумя белыми треугольниками. Казалось, огромная птица готовится расправить в темноте белые крылья. А потом в один миг сознание прояснилось: головной убор сестры милосердия, клиника, Делькур, ловушка. Интересно, он долго проспал? Не время было поддаваться усталости. Наоборот, требовалось мобилизовать все физические и умственные силы на случай любого непредвиденного поворота событий.

– Зачем ты позволила мне заснуть? – шепнул Валантен с упреком. – Который час, кстати?

Аглаэ закрыла окно и снова уселась у изголовья больничной койки. Ласково положила прохладную ладонь на влажный от пота лоб Валантена, и ему от этого стало легче. В устремленном на него взгляде золотисто-карих глаз он прочел любовь. Но там было и что-то еще, затаенное, искреннее. Нежная забота и беспокойство за него.

– Колокола Марии Магдалины недавно отзвонили три. Я дала тебе немного отдохнуть, потому что в этом не было ничего дурного – я ведь все равно рядом, а ты казался таким усталым. Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Лучше, – признался Валантен. – Но сейчас мое самочувствие не имеет значения. Главное – поймать в сети Делькура. Это расследование нас всех вымотало, пора уже с ним покончить.

– Даже если мы не сумеем его схватить этой ночью, гораздо важнее, что мы вычислили убийцу. Теперь, что бы ни случилось, его арест лишь вопрос времени. И префект полиции в любом случае поставит это тебе в заслугу.

– Да услышит тебя Господь! Но я так часто ошибался и брал ложный след в этом деле, что теперь не успокоюсь, пока сумасшедший убийца не предстанет перед судом.

Они снова замолчали, занятые каждый своими мыслями.

Валантен перебирал в голове все версии, которые он выдвигал с того дня, как Видок попросил его раскрыть тайну изувеченных трупов, и которые не оправдались. Мысленно анализировал каждое из принимавшихся им решений и пытался понять, можно ли было на тех этапах расследования действовать иначе, быть умнее и проницательнее? Сумел бы кто-то другой на его месте спасти от смерти членов Санитарного комитета? Эти вопросы, разумеется, остались без ответов. В действительности Валантен не так уж и сомневался в своих способностях сыщика и в глубине души прекрасно понимал, что такой самоанализ нужен ему лишь потому, что сейчас это единственный способ избавиться от мыслей о письмах Фуше. Он всего лишь пытался выстроить временный барьер между собой и той истиной, которая так долго была ему неведома и явила себя этой ночью. Он слишком устал, чтобы осмыслить эту истину как следует, устроить себе очную ставку с ней. И дело было даже не в том, что он узнал о королевской крови, текущей в его жилах, – не это взволновало Валантена больше всего, а то, что ему наконец открылась подлинная природа зла, кровавым клеймом пометившего его в возрасте восьми лет раз и навсегда, на всю жизнь. Зло, которое он долгое время считал абсолютным, теперь обрело имя – Жак Эспар, и оказалось, что оно руководствовалось безнадежно банальными мотивами: отчаянным желанием мерзкого негодяя заслужить помилование за предыдущие преступления, жалкими страхами престарелого больного монарха и непомерными амбициями министра без совести и чести. В душе Валантена все восставало против этой прозы жизни, против реальности, сотканной из боли и низости. Потому он предпочитал держать ее пока на расстоянии, как дикого и строптивого зверя, которого хочешь приручить, но боишься, что не сумеешь.

Аглаэ же, наоборот, пыталась осмыслить откровения Валантена, рассказавшего ей обо всем, когда они остались одни в палате. Она не могла не задаться вопросом, какие последствия для них обоих будет иметь открытие тайны рождения ее друга. Повлияет ли тот факт, что он принадлежит по крови к старшей ветви Бурбонов, на их любовную связь? Предыдущей ночью, когда они наконец преодолели свои страхи и впервые предались плотской любви, у нее появилась надежда, что жар их тел обратил в пепел прошлое Валантена. Теперь же у нее снова появились сомнения. Ситуация осложнялась еще и тем, что Аглаэ чувствовала нежелание возлюбленного обсуждать это с ней. Он был к этому не готов – по крайней мере, пока. И ей предстояло снова набраться терпения, во что бы то ни стало дождаться хотя бы окончания этой странной ночи. Возможно, с наступлением дня у нее в голове прояснится, и она все увидит в новом свете.

А пока они оба замкнулись в напряженном молчании. Дождь барабанил в окно, отмеряя время. Он равномерно, терпеливо, упрямо отстукивал секунды, словно заботливый друг нес рядом с ними вахту. Но забота эта оказалась обманчивой, потому что шум дождя помешал им услышать, как скрипнула, открываясь, дверь на этаже под ними.

* * *

Из дверного проема выскользнул силуэт, остановился в темном коридоре лишь на мгновение, чтобы удостовериться, что скрип петель никого не всполошил, и двинулся дальше на цыпочках – к лестнице и вверх по ступенькам. С первого этажа донесся металлический звон, как будто звякнули монеты. Ночной гость перегнулся через перила и бросил настороженный взгляд в вестибюль. Оказалось, это развлекался полицейский росточком с карлика – улегся в грязных ботинках на диванчик у входа, подложил подушку под голову, уютно накрылся пледом и ловко перекатывал две серебряные монеты между пальцами правой руки, чтобы скрасить себе ожидание. С его стороны опасаться было нечего. По крайней мере, пока.

Удовлетворенно ухмыльнувшись, ночной гость преодолел последний лестничный пролет, ведущий на третий этаж. Он держался ближе к стене и осторожно наступал на самый краешек ступенек, чтобы доски не скрипнули. В конце коридора на третьем этаже было высокое окно с решетчатой рамой. Бледное ночное светило бросало на пол зыбкие тени деревьев, качавшихся в саду. Струи дождя извивались змейками по стеклам, и тени змеек продолжали свой извилистый путь на светлом ковре. «Нанести смертельный удар и в тот же миг исчезнуть, как пустынный аспид» – эта мысль вызвала новую ухмылку на губах крадущегося по коридору человека. Он бесшумно скользил вперед, стараясь не наступать на самые шустрые и темные тени под ногами, словно это и правда были живые рептилии.

Возле нужной двери человек остановился и прижался ухом к створке. Задержал дыхание, прислушиваясь…

Все спокойно… Единственными звуками, которые он сейчас различал, были шум усилившегося дождя в саду, завывания ветра, что внезапно поднялся в ночи, и вторившие им быстрые удары его собственного сердца.

Человек выпрямился и достал из кармана сюртука офицерский капсюльный пистолет времен Империи. Крепко взялся за рукоять из рифленого орехового дерева и принялся медленно взводить курок. Металлическая деталь начала отклоняться назад, мимолетно блеснув в темноте отраженным лунным светом. Дойдя до упора, она издала едва различимый щелчок.

Но ночной гость мгновенно замер – ладони его сразу взмокли, капли пота выступили на лбу.

Нервы, натянутые до предела, сыграли с ним злую шутку: ему почудилось, что щелчок курка, стократно усиленный его разыгравшимся воображением, всполошил обитателей палаты. Сейчас они выскочат в коридор и нарушат его планы! Но ничего подобного, разумеется, не произошло. По ту сторону двери по-прежнему царила тишина. Мысленно выругав себя за малодушие, он, успокоенный, взялся за дверную ручку левой ладонью – так деликатно, будто это был раненый птенчик. Затем, когда язычок замка вышел до конца из паза, человек начал очень медленно открывать створку.

Ночную тишину разорвал оглушительный звон колокольчика, и у ночного гостя кровь заледенела в жилах.