Валантен вздохнул с некоторым облегчением, устранив нависавшую над головой Аглаэ угрозу. После этого он наскоро позавтракал в лавке виноторговца на площади Сен-Мишель и отправился в коллеж Четырех Наций[80], где, как всегда по средам, проходило заседание Академии наук. Последние полтора дня инспектор потратил на то, чтобы вычислить старого негодяя Марсо и разобраться с ним, так что пора было поскорее снова взяться за расследование. Труп Максима де Шантурне, найденный в Аржансонском тупике бедняцкого квартала, признаки финальной стадии холеры, обнаруженные у него, как и у трех искалеченных трупов, а также исчезновение еще двух членов Санитарного комитета – все в этих делах было каким-то таинственным образом связано с текущей эпидемией. Валантен пока еще не понимал, как соотносятся между собой отдельные элементы разных, на первый взгляд, преступлений, но ему казалось необходимым расширить свои скудные познания о холере-морбус, чтобы прояснить всю картину. К счастью, он знал идеального консультанта, который мог предоставить ему все необходимые сведения.

Аптекарь Жозеф Пеллетье, профессор Фармацевтической школы на улице Арбалет, принадлежал к сонму самых почитаемых ученых своего времени. Первооткрыватель хинина[81] и многих других лекарственных веществ растительного происхождения, он всю свою жизнь трудился на благо человечества. Помимо этого, он был лучшим другом приемного отца Валантена, покойного Гиацинта Верна. В лаборатории при аптеке Пеллетье на улице Жакоб будущий полицейский провел все свое отрочество, постигая химию и фармацевтику. Ученый открыл для него и двери собственного дома; его семья подарила юному Валантену – сироте, пережившему страшные годы, – тепло и заботу, в которых он тогда отчаянно нуждался. В течение всего периода их общения Пеллетье относился к юноше почти по-отечески, видел в нем своего единомышленника и преемника. Потому разочарование достославного профессора было безмерно, когда его лучший ученик отрекся от карьеры в научной сфере ради того, чтобы поступить на службу в полицию. Тем не менее Пеллетье по-прежнему дарил его своей дружбой и поддержкой.

Валантен нашел его в великолепной библиотеке Мазарини, расположенной в крыле Лёво[82] бывшего коллежа, где с 1805 года размещался Институт Франции[83]. Жозеф Пеллетье имел обыкновение проводить там долгие часы за исследованиями, с тех пор как Академия наук все чаще привлекала его к научным публикациям. Годы как будто были не властны над этим неутомимым тружеником, и после сорока сохранившим юношескую осанку, ясный взор, острый пытливый ум. Бывшего ученика он, как всегда, встретил радушными объятиями, но в его глазах таилась печаль.

– Валантен! – воскликнул профессор Пеллетье, прижав молодого человека к своей груди. – До чего же я рад тебя видеть! Ты так занят на службе в Префектуре, что оказии повидаться с тобой выпадают все реже, а ты ведь помнишь, с каким обожанием все мои домочадцы, да и я сам, к тебе относимся.

– Поверьте, месье, меня еще больше огорчает невозможность видеться чаще. Но кому, как не вам, знать, что порой приходится посвящать себя работе без остатка.

– Да-да, конечно, тем не менее мы будем счастливы, если ты на днях заскочишь к нам поужинать за семейным столом. Меня только что назначили заместителем директора Фармацевтической школы, и мне приятно будет отпраздновать это продвижение по службе в твоем обществе.

Молодой инспектор был чрезвычайно тронут, обнаружив, что великий человек, которого он разочаровал отказом от научной карьеры, все же сохранил к нему уважение и приязнь. По правде говоря, Валантен даже подозревал, что Жозеф Пеллетье давно питает тайную надежду выдать за него свою дочь и когда-нибудь препоручить руководство мануфактурой, которую он основал в Нёйи для массового производства своего знаменитого сульфата хинина.

– Поздравляю вас с повышением, в высшей степени заслуженным! – искренне обрадовался Валантен. – Если расследование, которым я сейчас занят, позволит, охотно приму ваше приглашение. Впрочем, именно по поводу этого запутанного дела я и хотел сегодня у вас проконсультироваться.

Красивый многомудрый лоб Жозефа Пеллетье прорезали морщины, ясные глаза на мгновение омрачились.

– Я так и думал, – вздохнул он с легким разочарованием. – Знаешь, порой я невольно задаюсь вопросом, что сказал бы твой бедный отец, услышав, что когда-нибудь ты станешь полицейским. Мысль о том, что тебе придется иметь дело с подонками общества, наверняка привела бы его в ужас.

Валантен промолчал. Если бы Пеллетье услышал, что его друг Гиацинт Верн, тишайший и милейший человек в мире, провел последние годы своей жизни, охотясь за омерзительным преступником, он и сам бы ужаснулся.

Инспектор обвел взглядом великолепный читальный зал, спроектированный по образу галерей Эскуриала и дворца Барберини в Риме. Все в его декоре внушало спокойствие и располагало к глубоким размышлениям. Дубовые колонны с канелюрами, увенчанные капителями ионического и коринфского ордеров, напоминали о мудрости древних греков. Бюсты выдающихся ученых прошлого и блистательных философов призывали восславить человеческий гений созидания и явить чудеса терпимости и трудолюбия. Это роскошное, преисполненное безмятежности пространство пребывало вне времени, служило надежным приютом для взыскующих покоя вдали от реального мира. И если Жозеф Пеллетье вписывался в него самым естественным образом, то Валантен чувствовал себя посторонним, вторгшимся в это умиротворенное царство и принесшим с собой уличную суету. Уже многие годы ему здесь не было места.

– Что поделать, месье, – произнес он в конце концов с ноткой фатализма, – кто-то должен брать на себя грязную работу. И раз уж это неизбежно, пусть преступников ловит честный человек, способный применить научный склад ума и все свои познания на полицейской службе.

Прославленный профессор, изгнав горькие мысли, ласково похлопал по плечу того, кто в его глазах всегда был и оставался самым талантливым из учеников.

– Да-да, разумеется… – покивал он. – Что ж! Не будем тратить время на напрасные сожаления о том, что невозможно изменить. От Гераклита мы знаем, что желание вернуть прошлое иллюзорно и бесплодно. Так чем же я могу тебе помочь?

Валантен в нескольких словах изложил дело, которое его сюда привело. Бывший наставник, разумеется, был в курсе исчезновения Максима де Шантурне и еще двух членов Санитарного комитета. Но он ничего не знал о трех предшествующих убийствах и о том, в каком состоянии недавно было найдено тело несчастного врача. По выражению лица Пеллетье было ясно, что эти новости его глубоко потрясли и он старается совладать с одолевшими его эмоциями.

– У всех перечисленных мною событий есть один общий знаменатель: они так или иначе связаны с эпидемией холеры, – добавил Валантен. – Поэтому мне хотелось бы узнать больше об этой болезни. К примеру, откуда она взялась.

– В Европе до нынешней вспышки уже были известны различные формы холеры. Их называли cholera nostras[84], но сейчас мы явно имеем дело не с ними[85]. Текущая эпидемия зародилась в Индии лет десять назад, и, видимо, ее распространили оттуда до Кавказа и Анатолии английские коммерсанты. Большинство исследователей сходятся во мнении, что Русско-персидская война, начавшаяся в тысяча восемьсот двадцать шестом году, сыграла ключевую роль в проникновении холеры в Европу.

– Известен ли механизм распространения этой болезни?

– Тут ты затрагиваешь весьма деликатную тему. С тех пор как вспышка холеры возникла во Франции, среди наших ученых, медиков и представителей государственной власти идут оживленные дебаты. В центре обсуждения вопрос: контагиозной или миазматической болезнью является холера?[86] К сожалению, на данном этапе никто не может дать точный ответ. И проблема осложняется тем, что в ней есть не только санитарный аспект, но и политический.

– Политический? Почему?

– Сторонники теории контагиозности опираются на отчеты Александра Моро де Жоннеса[87], который изучал эпидемии холеры в Индии и на Среднем Востоке и опубликовал свое исследование на эту тему еще в прошлом году. Он считает, что холера передается от человека к человеку посредством болезнетворных флюидов. Моро и его сторонники выступают за старые меры, которые применялись веками и позволили положить конец великим эпидемиям прошлого, даже таким смертоносным и опустошительным, как чума тысяча семьсот двадцатого года. Главные из этих мер – закрытие границ, контроль за портами, строгая изоляция заболевших.

– В общем-то, звучит довольно логично.

– Если холера – контагиозная болезнь, передающаяся при непосредственном контакте с больными, тогда такие меры действительно могут оказаться эффективными. Загвоздка в том, что мы о ней ничего не знаем. Пока что точка зрения Моро де Жоннеса превалирует и на Медицинском факультете, и в Академии наук. Но, возможно, это ненадолго. Миазматическая теория набирает все больше приверженцев, и, к несчастью, не всегда по объективным соображениям. Вернее, не всегда по медицинским.

При виде того, как нахмурился при этих словах Жозеф Пеллетье, Валантен заинтересовался его рассказом еще больше.

– Что вы хотите сказать? По каким же тогда?

– По корыстным, мой мальчик! Финансы и торговля – два божества, перед которыми в наши дни все падают ниц. Необходимость поддерживать международные торговые сношения стала не последним фактором в выдвижении миазматической теории в ущерб тезису о заражении при непосредственном контакте с больными. Некоторые медики заговорили о размножающихся в воздухе «миазмах», которые могут инфицировать лишь того, у кого есть предрасположенность к холере, при этом они не предъявляют никаких доказательств. По их словам, означенным «миазмам» благоприятствует только та среда, где отсутствует гигиена и в наличии перенаселенность. Еще раз повторю: их теория ничем не подкреплена, но находит положительный отклик у либералов, поскольку позволяет им громче кричать об угнетении простого народа и вопиющем социальном неравенстве между богатыми и бедными.

– Но это же безумие! – воскликнул Валантен. – Нельзя заниматься медициной и наукой с оглядкой на политику!

– Счастлив от тебя такое слышать! К сожалению, в Академии не все столь же разумны. Максим де Шантурне – да хранит Господь его душу! – принадлежал к числу тех, кто поддерживал версию контагиозности, но, подозреваю, прежде всего потому, что ему хотелось ввести карантин в бедняцких кварталах.

В этот момент великолепные стенные часы с инкрустацией из розового дерева в конце зала пробили половину третьего. Валантен подумал, что ему уже пора возвращаться в Префектуру – Видок обещал поделиться результатами своих изысканий по поводу новых двух пропавших академиков. Но прежде чем попрощаться с профессором Пеллетье, ему нужно было задать еще несколько вопросов.

– Возможно ли, что из-за позиции относительно природы эпидемии, занятой Максимом де Шантурне в Санитарном комитете, у него могли появиться заклятые враги среди коллег?

– Да что ты! Даже не думай, Валантен! Все члены Комитета – из академической среды. Это врачи, гигиенисты, ученые. У них нет ничего общего с тем сбродом, с которым ты постоянно имеешь дело по долгу службы. Разумеется, Шантурне как руководитель порой вынужден был принимать жесткие решения, но дебаты на совещаниях никогда не переходили на личностный уровень – все было в рамках корректных научных споров.

Валантен мысленно вздохнул – доброта и альтруизм его старого друга граничили с наивностью. Поистине нужно было всю жизнь прожить в своем пузыре, оградившись от реального мира, чтобы верить, будто преступные намерения – удел низших классов общества и что самые банальные мотивы вроде зависти и ненависти не могут возникнуть в умах, занятых помыслами о прогрессе человечества и учеными штудиями. Но вслух молодой инспектор этого не сказал – предпочел воздержаться от комментариев.

– Последний вопрос, месье, если позволите, – произнес он, подхватывая трость и цилиндр, которые оставил, войдя в зал, на пюпитре для чтения. – Через какое время после заражения холерой человек умирает?

– Хвала Господу, большинство заболевших все-таки выживают. Однако тяжелая форма холеры может привести к смерти через два-три дня. Первые симптомы у человека, вполне здорового на вид, проявляются резко и внезапно: боль в брюшной полости, жидкая диарея, безудержная рвота. Быстро наступает обезвоживание, вызывающее нарушение кровообращения. Конечности приобретают синеватый оттенок, черты лица заостряются, оно тоже меняет цвет. Таковы проявления синего ужаса, который и приводит к летальному исходу вскоре после этого.

– Врач, производивший вскрытие Шантурне, констатировал у него также легочную чуму. Должен признать, об этой форме болезни мне известно меньше, чем о бубонной чуме, которую в Средние века называли черной смертью и которая унесла больше трети населения Европы. При легочной форме смертельный исход наступает также стремительно после проявления первых симптомов, как при холере?

– Неудивительно, что твои познания на сей предмет ограниченны. Легочная чума встречается довольно редко, но она чрезвычайно опасна – может стать причиной смерти от острой дыхательной недостаточности всего через двадцать четыре часа после заражения, самое позднее – через трое суток.

Валантен тепло поблагодарил профессора за эти сведения и поспешно откланялся. В том, что он узнал, его кое-что сильно озадачило. Максим де Шантурне исчез утром вторника, 3 апреля. Труп обнаружили ночью с 8 на 9 апреля, и врач, осмотревший его на месте, констатировал, что он мертв несколько часов. Иными словами, учитывая время между заражением и кончиной, названное Жозефом Пеллетье, можно было заключить, что несчастный ученый был совершенно здоров в день похищения. Двумя смертельными, быстро прогрессировавшими болезнями он заразился после этого. Стало быть, теперь нужно было выяснить, произошло ли заражение случайно в том месте, где Шантурне держали почти шесть дней, или его заразили намеренно. Но если верен второй вариант, кто мог совершить столь страшное деяние и, главное, каким образом?

Над всем этим ломал голову Валантен, шагая по старинному двору бывшего коллежа Четырех Наций. По давней привычке с тех времен, когда он здесь часто бывал, молодой человек остановился и устремил взгляд вверх, к вознесшемуся над монументальным фасадом куполу – символу Института Франции. Под ним, по обеим сторонам часов на фронтоне, две сидящие женские фигуры из камня олицетворяли правосудие и силу. Сейчас Валантен вдруг увидел в них двух своих покровительниц, помогающих ему отныне находить путь в этом мире, и на душе у него потеплело.

– Инспектор Верн! Какая встреча! Вот уж не ожидал вас здесь увидеть!

Молодой человек опустил взгляд. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить этого невысокого лысеющего человечка с близорукими глазами, которые казались огромными за толстыми стеклами очков. Человечек устремился к нему с широчайшей улыбкой.

– Могу сказать вам то же самое, месье Делькур, – кивнул Валантен, когда до него наконец дошло, кто его окликнул. – Вы, стало быть, еще и за институтскими часами присматриваете?

Тщедушный часовщик, которого они с Тафиком спасли от смерти в фонтане шесть дней назад, обратив в бегство работяг, хотевших устроить самосуд, принял скромный вид.

– Несмотря на тот факт, что среди моих клиентов насчитывается немало высокопоставленных особ, подобной чести я не удостоился. Однако давняя страсть к часовому делу побудила меня заняться изучением солнечных часов и составить на сей предмет небольшой научный доклад, который я имел счастье зачитать недавно на заседании Академии надписей и изящной словесности[88], скромным членом-корреспондентом каковой я являюсь. А здесь мы с вами можем видеть два великолепных образчика. – Он указал на циферблаты солнечных часов внушительных размеров по обеим сторонам от входа в величественное здание. Один был на северо-западном углу, у дверей, ведущих под купол, и показывал утреннее время, тогда как второй, расположенный на углу северо-восточном, улавливал солнечный свет после полудня.

– Sol maturat fructus Minervae, – прочитал Валантен латинскую надпись, украшавшую второй циферблат, и мысленно перевел: «Под солнцем зреют плоды Минервы». Иными словами, свет просвещения культивирует знание. Прекрасный девиз, и он наверняка приходится по душе таким людям, как Жозеф Пеллетье. Но сам Валантен был обречен искать совсем другое знание на темной стороне, в потаенных сумрачных недрах человеческой души – только там и можно было найти ту истину, которая его звала.

Антуан Делькур прервал размышления инспектора, предложив угостить его стаканчиком хорошего вина и не без пафоса назвав «мой спаситель». Инспектор вежливо отклонил приглашение; тогда часовщик начал настаивать. Но Валантен был так занят своими заботами и торопился, что дальше уже не церемонился – резко прервал разговор, не беспокоясь о том, что тем самым мог ранить в лучших чувствах бедного Делькура, преисполненного к нему благодарности, и стремительно удалился в направлении Пон-Нёф.