Они вновь шагали по пустынной местности за Костяным Дворцом, направляясь к реке Лета. По мнению песнопевцев, сложней всего в спасении души из царства мертвых – это не оглядываться до самых врат, хотя Аресу оглядываться не особо и хотелось. А вот слушать заунывную балладу, которую исполнял Андрас, было действительно сложновато. Афина сказала, что мертвые следуют лишь за звуками музыки – видимо, завели такую привычку после странствия Орфея за Эвридикой. Арес петь или играть на музыкальных инструментах наотрез отказался, добавив, что охотно сыграл бы разве что на флейте из костей треклятой старухи Эреш. Полудемон пожал плечами, извлек из воздуха что-то непонятное, в отдаленном приближении напоминавшее кифару со струнами, натянутыми на пузатое основание, и сейчас исполнял на нем тоскливую мелодию. Звуки недокифары он сопровождал песней на языке, похожем на наречие бриттов. Насколько Арес понял, в песне шла речь о некой похотливой смертной девке, запавшей на рыцаря альвов и пожелавшей отнять его у королевы Фэйри, для чего ей пришлось потащиться ночью на перекресток семи дорог и претерпеть преображение возлюбленного в змею, ящерицу, скорпиона, кусок расплавленного металла и прочие неприятные предметы. Единственным достоинством этой истории была ее длина, потому что, когда Андрас завершил свою сагу описанием красочных ругательств обездоленной королевы (Эреш и не снились такие выражения), они уже почти подошли к реке.

Прощаясь с сестрой, бог войны вновь предложил остаться в Иркалле вместо нее, но Афина только фыркнула:

- Арес, из тебя правитель, как из говна пуля, ты уж прости. Ты понятия не имеешь о справедливости, мудрости и сдержанности. Он, с другой стороны…

Тут Совоокая направила взор на Андраса. Однако полудемон ни малейшего желания воссесть на престо царства Кур вместо Паллады не выразил.

- А ведь тебе предсказано, - злорадно заметил Арес.

- Так и тебе кое-что было предсказано, но убийство отца Абигор бездарно запорол, - парировал полудемон. – Мне же восхождение на престол Царства Мертвых не предсказывал только ленивый, и в том и в этом мире, но я пока не тороплюсь.

- Ну, если передумаешь… - сухо улыбнулась Афина. – И кстати, насчет убийства. Я вас отпускаю. Однако есть законы, которые старше меня и даже старше Эреш. Я не властна отпустить вас просто так. До рассвета – а до него совсем мало времени – вам надо найти по одной живой душе, которая согласится занять ваше место. Подумайте, кто бы это мог быть. У врат, ведущих в мир живых, вы сможете обратиться к этой душе, но у вас будет всего одна попытка, так что выбор делайте тщательно. А ее…

Тут богиня кивнула на тень Инанны.

- Ее надо будет провести сквозь воды Леты, чтобы она утратила память о мучениях этого мира. Боюсь только, что она утратит память вообще обо всем, и не вспомнит ни тебя, ни тебя.

Она повела головой в сторону брата, а затем и Андраса.

Полудемон пожал плечами.

- Похоже, она и так мало что помнит.

Арес ничего не сказал.

Завершив балладу, полудемон наконец-то заткнулся и только продолжил задумчиво перебирать струны. Инструмент висел у него на ремне, перекинутом через плечо. Впереди, всего в паре стадий, уже поблескивали светлые воды реки, так не похожей на темные хляби Ахерона, и белели выстроившиеся на берегу скалы.

- Ты уже знаешь, кому предложишь спуститься в Иркаллу вместо себя? – тихо спросил Андрас. – Абигору?

Арес только хмыкнул.

- И все-таки?

Полудемон обернулся к нему.

- Башкой не верти, - зло сказал бог войны. – Упустим тень. Сам-то уже выбрал?

Андрас кивнул. Эниалию оставалось только завидовать, потому что он был твердо уверен – ни одно живое существо не пожелает сойти в преисподнюю вместо него. Нелюбимый сын, брат, муж, изверг и душегуб, кому он вообще сдался? Кто хотел бы пожертвовать ради него жизнью, даже если это короткая жизнь смертного, не говоря о долгих, практически бесконечных летах бога или демона?

- Ни одного?

Андрас остановился и посмотрел на него этим новым, прозрачно-светлым взглядом.

- Я провожу вас до врат и поверну обратно, - хмуро ответил Арес. - Составлю компанию сестрице. Может, даже поволоку ее за косы на ложе, как ты предлагал, если совсем уж нечем будет заняться. И давай, шевели ногами, нам надо спуститься к реке.

Полудемон нахмурился, что-то обдумывая и все еще пощипывая струны своего инструмента.

- Постой. Оззи… Паук тебя отпустил. Значит, ты проявил к кому-то милосердие, верно?

- Был такой случай, да, - ухмыльнулся бог войны. – Сам не знаю, зачем.

- Не хочешь обратиться к нему?

Арес расхохотался. Да уж, мысль, с какой стороны ни глянь, блестящая – бог войны, олимпиец уговаривает смертного отправиться в Аид вместо него, лишь на том основании, что он не разделал этого смертного, как свинью.

- Андрас, ты вроде смышленый парень, но все же дурак. Не слышал поговорку – лучше быть последним нищим на земле, чем правителем в царстве Аида?

- А ты попробуй, - все так же негромко ответил Андрас. – Результат может тебя удивить.

Он тронулся с места, продолжая наигрывать мелодию, что-то новое, более резкое и рваное. Арес, сдержав желание оглянуться, пошел за ним. Впереди замаячил частокол белых скал, сиявших во мраке, как новообретенные глаза полудемона. За ними по светлой округлой гальке катил свои воды неглубокий поток. Из реки выступали такие же белые валуны. Можно было ступать по камням или идти по воде – в самом глубоком месте она, наверное, едва покрывала щиколотку.

«За рекой уже можете оборачиваться, - вспомнил Арес слова Афины. – Мертвые забывают, что они мертвы, и древние законы теряют силу. Вопрос лишь в том, что останется после того, как душа Иштар пересечет реку. Может быть, совсем мало».

Воитель тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и ловко запрыгал по камням следом за Андрасом. Сзади раздался тихий плеск. Душа Инанны шагнула в воду, потому что выступающие из реки валуны были ей, как и всем мертвецам, не видны.

Когда они пересекли поток и все же обернулись, тени не было видно. Нигде. Все так же поблескивала галька на дне, светились застывшие в танце скалы, и больше никого, ничего – ни звука, ни силуэта, ни шепота.

Арес уже открыл рот, чтобы заорать, позвать, сделать хоть что-нибудь, когда полудемон ткнул его кулаком в плечо и указал на то, что сидело на ближайшем к берегу с их стороны камне. Птица. Небольшая взъерошенная птичка, похожая на воробья. Птица чистила мокрые перышки, не обращая ни малейшего внимания на двоих уставившихся на нее мужчин.

- Думаешь, это она? – вполголоса спросил бог войны.

- Не вижу других вариантов.

Андрас осторожно приблизился к валуну, на котором охорашивалась птица, и протянул к ней руку.

- Осторожно, - шепнул Арес. – Не спугни!

Птица не испугалась. Блестя круглыми черными глазками, она оглядела протянутую ладонь, словно искала там угощение, потом нагло клюнула пальцы полудемона и отпрыгнула. Бог войны с трудом сдержал смех. Инанна даже в облике утратившей память птицы оставалась непокорной стервой.

- Попробуй ты, - тряся уязвленной рукой, прошипел Андрас.

Воитель подошел к облюбованному птахой камню, опустился на корточки. «Интересно, как мы будем ее тут ловить, если улетит», - подумал он и тоже протянул руку.

Птичка, прыгая по камню, приблизилась, окинула руку изучающим взглядом – насколько может быть изучающий взгляд у тощего воробья – и решительно перескочила на ладонь Ареса. Она была почти невесомой, но теплой. Перышки щекотали пальцы. Птица удобно устроилась у Ареса в руке, словно не собираясь никуда улетать.

- Так, - с расстановкой произнес Андрас. – Так. Похоже, тебе не судьба ублажать Афину на ложе, Эниалий, если мы собираемся доставить Иштар в мир живых.

 *** 

…Ветер гнал над Тибром осеннюю листву. Мардук Пьецух не понимал, как попал из весны в осень, из Нью-Вавилона в Новый Рим, и вообще мало что понимал в своей теперешней жизни изгнанника. Нет, динарии у него водились. Здесь тоже нужны были бойкие стилосом журналисты, и найти подработку оказалось делом несложным. Спасибо классическому образованию и родителям, отдавшим чадо в престижную эдуббу – латынью он владел свободно. Однако все было не так... И Тибр – узкий, желтый, вонючий и вздувшийся от дождей поток, заключенный в гранитные берега – был не тем Тибром, и горбатые его мосты не теми мостами, и Форум – не тем Форумом, и Пантеон. И Колизей, в котором до сих пор проводились гладиаторские игры между наемными бойцами и заключенными, а также големами и искусственно созданными на потеху публики монстрами, вроде грифонов и мантикор, не развлекал и не радовал. И даже времена года совершили нелепый кульбит, ведь во всем мире была весна, ликующая молодая весна, и лишь по этим мощеным брусчаткой улицам непрерывно лупили дожди.

Мардук скучал по солнцу и жаре, по сутолоке и суете Нью-Вавилона, по запаху выпечки и специй, шафрану и кардамону, богатому, острому аромату зиры, по блеску солнца на маслянистых водах широкой неторопливой реки, чаду курилен и даже – невозможно поверить – по ежеутреннему хоралу в честь Князей Бездны. Он не находил себе места, хотя внешне оставался неподвижен и все больше сидел у окна, поглядывая на заросшую платанами набережную и попивая дурное фалернское.

Нынче вечером он засветил лампы и в который уж раз взялся за стилос. Ему не хотелось надиктовывать свою историю кристаллу памяти, в котором не было привычной сварливой души дяди Энлиля, а пергамент все стерпит. И, уже не в первый раз, после часа бесплодных усилий журналист скинул пергаменты и письменные принадлежности на пол в приступе раздражения. Он не мог завершить репортаж. Развязки не было. Он так и не узнал, что произошло с Астаротом/Астартой, как тут задействован пощадивший его бог-убийца, и к чему вообще все это было. Приключения закончились, когда Мардук, задыхаясь от скверного воздуха и отчаяния, замолотил кулаками в двери фургона, и ему открыл беззаботно продремавший всю трагедию Гай. А потом они мучительно долго хоронили студентов-археологов и так же мучительно долго складывали погребальный костер для Афины. Конечно, Гай не поверил его рассказу и продолжал подозрительно коситься на журналиста – мол, не кровавый ли он убийца, учинивший весь этот мрак на холме? – хотя останки воинов-птиц красноречиво говорили об обратном. На пятый день пришла обещанная Каримом машина, и они с Гаем расстались. Нелюбопытные горбоносые люди передали Мардуку остаток денег, довезли до римских предместий и так же молчаливо укатили, не расспросив ни о чем. На этом все.

Первое время он со страхом ждал мести Карима Две Стены, потерявшего сына – хотя сейчас, задним числом, Мардук начал понимать, о какой наводке шла речь, а также понимать и то, что бывший приятель и должник без особого трепета отправил его на заклание на черный алтарь. Только вот к чему тогда послал машину с людьми? Сомневался, или, как всегда, просто решил подстраховаться? И все равно журналисту было жаль его, и жаль так глупо погибшего молодого Захира, и грустно, и боязно... А если не мести Карима, то демона с золотыми крыльями, олимпийцев, особенно одного олимпийца. Наверняка Арес-Губитель передумает и решит уничтожить свидетеля. Однако капали дни, утекали воды желтой реки, дождь все так же частил за окном, и ничего не происходило.

Так было и этим вечером, до тех пор, пока отбросивший стилос и завалившийся на диван Мардук не услышал стук в дверь. Запахнув полы халата, он сунул ноги в домашние туфли и спустился вниз. Дверь была стеклянная, с частым свинцовым переплетом, но по ней сплошной пленкой стекал дождь, скрывая очертания предметов снаружи. Виден был только оранжевый размытый свет фонаря.

- Кто там? – крикнул журналист.

Ему никто не ответил, лишь постучались еще раз.

Мардуку очень не хотелось открывать. Хотелось подняться по узкой внутренней лестнице, вернуться в тепло своего кабинета, зажечь еще лампы – свет, больше света! Однако рука как будто сама нащупала и повернула холодную ручку замка. Дверь распахнул порыв напитанного влагой ветра. И на пороге…

Мардук, задохнувшись, шарахнулся внутрь.

На пороге стоял он. Бог-убийца.

Стоял и почему-то не входил, только смотрел глазами голодного волка.

Вернув самообладание и присмотревшись, Пьецух понял, что Арес выглядит как-то странно. Фигура его казалась полупрозрачной, ее как будто изрядно потрепало в эфирных штормах, а руки были сомкнуты, словно бог держал что-то в ладонях. Что-то небольшое, например, потухший уголек.

- Разрешишь мне войти, Мардук Пьецух? – спросил бог, и опять Мардуку показалось, что голос его звучит из невообразимого далека.

И еще. За порогом лил дождь. Но ни волосы, ни одежда бога не были мокрыми.

- А я могу не разрешить? – прокашлявшись, голосом, севшим от мгновенного ужаса, спросил журналист.

- Можешь.

- И ты не войдешь?

- Нет.

«Не разрешаю», - что было мочи возопила душа Мардука, однако сам он сделал шаг в сторону и сказал:

- Входи.

Когда они прошли в кабинет, бог опустился в кресло, так и не разомкнув сжатых рук. Мардуку начало казаться, что он прячет там нечто живое, маленького бойкого зверька.

Вид у бога войны был не очень. Исчезла победительная ухмылка, и взгляд волчьих глаз казался скорее не насмешливым, а угрюмым и отчаянным. И по тунике под левым нижним ребром расплывалось кровавое пятно. Сквозь фигуру олимпийца видны были находившиеся в комнате предметы – стол, камин, подсвечники, и проступало пламя свечей.

- Вид у тебя неважный, - сказал Мардук, опять усаживаясь на диван. - Хочешь вина?

Губы олимпийца скривились в улыбке.

- Нет, Мардук, не хочу я вина, и вряд ли ты сможешь им меня напоить.

- Чего же ты хочешь?

Арес свел брови к переносице. Ему как будто сложно было произнести то, что он хотел сказать, и неведомо как Мардук понял, что это будет просьба. Так оно примерно и оказалось, хотя просить бог-убийца совсем не умел.

- Я застрял в Иркалле, - сказал он. – И, чтобы вернуться в мир живых, мне надо, чтобы кто-то добровольно согласился занять мое место в царстве мертвых.

Мардук вылупил глаза. Так вот в чем дело. Перед ним был не олимпиец, а всего лишь его тень, бесплотная и беспомощная. Журналист хихикнул. Бог молча смотрел на него. Мардук чувствовал, как его пробирает нервный смех, кусал губы, пытаясь удержаться, но не мог. Арес приполз к нему с просьбой отдать жизнь за его, убийцы и душегуба, свободу. Реальность не знает таких развязок, только литература – и, тем не менее, вот он сидит здесь, сидит и не уходит, хотя ему должно быть уже все ясно.

- И ты просишь об этом меня? – борясь с неуместным хохотом, выдавил Мардук. – Ты. Просишь об этом. Меня?!

Опять эта холодная усмешка, словно и теперь, из глубин царства мертвых, олимпиец его презирал.

- Поверь, если бы я мог попросить кого-то еще, то не пришел бы к тебе, Мардук. Но сделка, которую я предлагаю, не так уж невыгодна. Что ждет тебя здесь? Еще десять, двадцать лет бессмысленной суеты, после чего ты безликой тенью сойдешь в Эреб. Но вступив туда вместо меня, вступишь в силе. Может, тебе там даже будут рады.

- Рады? – выдавил Мардук, неверяще глядя на бога.

Он все же абсолютно сумасшедший, этот Арес.

- Рад кто?

- Вроде тебе понравилась моя сестрица, - хмыкнул олимпиец. – Она сейчас там всем заправляет. Ставлю два обола, что подберет тебе теплое местечко рядом с собой.

- Ты ненормальный, - вслух сказал Мардук.

Бог пожал плечами, поднимаясь с кресла.

- Полагаю, это означает нет?

И тут Мардуком овладела нехорошая, подленькая радость. Он всегда презирал это чувство в других, с того самого дня, когда в первый – и в последний, как ему хотелось надеяться – раз ощутил его в себе. В той самой престижной эдуббе, когда вместе с одноклассниками травил парня, оказавшегося еще толще и беспомощней его. До прихода этого паренька, кажется, Аркадия, Мардук был самым бесправным в классе, но тут заводилы переключились, и тогда он – от радости, от облегчения – один-единственный раз поучаствовал в общей травле. В тот злополучный день Аркадия загнали в уборную и пару раз макнули башкой в дыру… Как же потом Пьецуху было противно и гадко, будто в срамную яму головой макнули его самого.

И вот сейчас Пьецух снова с ужасом ощутил то самое чувство, и ничего не мог с ним поделать.

- Ну почему сразу «нет», - как бы в задумчивости протянул он. – Преклони передо мной колени, Арес Эниалий. Признай своим господином и покровителем, облобызай мои домашние туфли. Можешь даже поползать по ковру, вознося мне хвалы, я не против. И тогда, быть может, я исполню твою просьбу.

В волчьих глазах промелькнули яркие искры. Губы бога вновь раздвинулись в улыбке.

- Я тебя понял, Мардук. Не буду больше докучать, - сказал он и развернулся к лестнице.

Пьецуха мгновенно бросило в краску. Зачем он это сказал? Зачем, ведь это гадко, мелко, подло?

- Постой! – заорал он.

И тут, как будто пробужденное его воплем, в руках бога что-то чирикнуло.

Арес оглянулся.

- Постой, - беспомощно забормотал Мардук. – Извини, я… Сдуру я это ляпнул. Что у тебя там?

Бог немного развел ладони, и Пьецух увидел птицу. Маленькую серенькую птаху, навроде воробья. Птица взглянула на Мардука черными глазками, и под ее взглядом журналиста пробрали мурашки.

- Постой, - повторил он в третий раз. – Что это? Это чья-то душа?

Олимпиец, глядя на него безо всякого выражения, медленно кивнул.

- Чья?

«Чья-чья», - прочирикала птица.

И внезапно журналист понял все, вообще все, а в особенности хорошо понял, как заканчивается его репортаж.

«И тогда гражданин Мардук Пьецух вошел во врата Преисподней, облаченный в силу, чтобы навеки слиться со своим именным покровителем, и отпустил на волю душу многострадальной богини Иштар».

Он знал, что в жизни так не бывает, только в сказках для дураков – и все же произнес вслух:

- Хорошо, Арес Мужеубийца. Я согласен.

 *** 

Ветер стучался и в окна совсем другого дома, в кампусе университета Святого Духа в Гуаякиле. Ветер и дождь. В комнате беспокойно дремал старик. Последние месяцы он почти не покидал свою спальню, а если покидал, то передвигаться приходилось в инвалидном кресле. Старика давно уже ждал молодой клон, в который ему надо было всего лишь перелить свою память и сознание, минутное дело. Однако он почему-то не спешил. Может, за последние пятьдесят лет он просто привык быть старым. Возраст давал определенные преимущества. Разум еще остер, запросы тела отходят на второй план, а окружающие, полагая, что ты потихоньку выживаешь из ума, ведут себя неосторожно и выбалтывают секреты. И все же было что-то еще. Как будто неоконченное дело, вот что тревожило его, лишало покоя. Поэтому сон старика стал прерывистым и тревожным.

В окно в очередной раз ударил порыв ветра, а потом и что-то более плотное и тяжелое. Камень? Но откуда взяться метателям камней в охраняемом кампусе? Ветка? Старик с трудом приподнялся на кровати, нащупал на прикроватном столике очки и всмотрелся. Что-то продолжало биться в окно, мягкие глухие удары, перемежаемые резким стуком. Старый человек спустил с кровати ноги, оглянулся в поисках кресла, но тут эти самые ноги, не желавшие подчиняться ему последние пять лет, вдруг проворно подняли почти невесомое тело.

- Аhora, ahora[12], - пробормотал старик, будто за стеклом ждал его нетерпеливый гость.

Он шагнул к окну, повернул тяжелый металлический шпингалет. Ветер и дождь ударили ему в лицо, сырость пробрала до костей. На подоконнике с наружной стороны сидела крупная черная птица. Ворон. Увидев старика, птица один раз каркнула, словно вопрошая: «Могу войти?»

Старик кивнул и попятился, все же опустившись в свое кресло, на брошенный туда теплый плед из шерсти альпаки. Ворон запрыгнул в комнату и уставился на старика. Его черные глаза-бусинки сухо блестели. Больше он не каркал, и ни слова не было произнесено до тех пор, пока старик не кивнул и не сказал:

- Sí. Sí, mi niño, por supuesto[13].

 *** 

…Эти врата опять выглядели неправильно. Высокие железные створки, но все какие-то погнутые, искривленные, в окалине и ржавчине, а местами как будто прожженные почти насквозь, словно некто пытался пробиться наружу, используя и грубую силу, и огонь. Возможно, так оно и было. Металл створок очень походил на то железо, из которого был выкован достопамятный Шип Назарета – и, опять же, вполне возможно, что из этого железа он и был выкован.

Они стояли перед воротами, ожидая, пока створки откроются, когда сзади послышался громкий топот.

- Что еще за погань? – сказал Арес, оборачиваясь.

Ему откровенно не нравилось, что у него заняты руки, и меч толком не взять, и в морду противнику не вписать.

Из тьмы мертвого царства на них несся волк… нет, не волк. Присмотревшись, бог войны понял, что это один из тех псоглавцев, с которыми он так ловко разделался у первых врат Иркаллы. Тварь шустро скакала на четвереньках, только за спиной у нее на ремне вместо винтовки болтался огромный клинок с золотой рукоятью в кожаных полуножнах.

- Опять… - почти простонал Арес, которому здешние инфернальные сущности надоели уже до оскомины.

Однако тварь затормозила перед путниками, стоящими у ворот, почтительно склонила шакалью башку и пролаяла:

- Мой господин Нети передает нижайший привет и меч, оставленный достопочтенным…

Тут он заткнулся, словно затрудняясь, как величать полудемона. Так и не придумав, псоглавец проворно встал с четверенек, снял меч со спины и, преклонив колено, вручил его Андрасу.

- Что ж он тебе надписи твои не вернул, - ухмыльнулся бог войны.

Андрас пожал плечами.

- А они мне больше не нужны.

Приняв клинок-гигант, он взвесил его в руках – и протянул Аресу.

- Мне-то он зачем?

- Не тебе.

Полудемон кивнул на пернатый комок в руках бога войны.

- Ты же сам говорил – это Свет Жизни, меч Иштар, и предназначен он вовсе не для убийства. Значит, мне он ни к чему.

Шакал уже любезно отцепил перевязь, и полудемон закрепил оружие за спиной Эниалия.

Как раз когда он закончил, створки ворот начали медленно и бесшумно приоткрываться. Оттуда хлынул золотисто-огненный свет. Псоглавец взвизгнул, обожженный и ослепленный, и галопом ускакал обратно во мрак мертвой страны. Андрас вскинул руку, прикрывая глаза, Арес просто сощурился – он с рождения мог смотреть прямо на солнце, и Гелиос не ранил его своими стрелами.

И так, сощурившись и глядя, как светлая полоска медленно расширяется, он сказал:

- Послушай, Андрас. Ты же понимаешь, что пророчество Эреш было не про этот мир?

Полудемон промолчал, и тогда Эниалий добавил:

- Что я знаю наверняка, так это то, что тут ты мертвым не рождался. Абигор пару раз описывал мне эту волнительную сцену, врезавшуюся ему в память, так вот – после того, как Астарот вскрыл брюхо Бельфегору и вытащил тебя, ты заорал, как резаный.

- Я знаю, - тихо ответил полудемон.

- Значит, - продолжил Арес, - и насчет гибели мира – это не про Бездну. Темная Пифия Бельфегора опять ошиблась.

- Я никогда и не считал Бездну домом.

Свет уже упал на лицо полудемона. Он убрал руку и смотрел на это золотое сияние, смотрел нетерпеливо и жадно, словно еще недавно по доброй воле не полз к гибельной реке… Похоже, умирать ему на самом деле совсем не хотелось.

- Судя по тому, что мы видели, у вас там идет – или скоро начнется – война.

- Да.

- Когда станет совсем паршиво, - сказал воитель, - позови меня. Обещаю помочь.

Андрас резко развернулся и уставился на него.

- Ты еще не отучился давать опрометчивые обещания, Эниалий?

Арес усмехнулся.

- Это не из большой любви к тебе, сопляк. Я отдал тебе Факел, но он все равно остается моим. И, видишь ли, если ты сейчас сдохнешь, то умру и я, а я планирую жить долго.

С этими словами он шагнул вперед, в открывшееся сияние. А навстречу ему из врат шагнул Мардук Пьецух… нет, уже не Пьецух. Смертный человек слился со своим именным покровителем, и Аресу во всем величии предстал Сын Чистого Неба, Бог Справедливости в золотой мантии и короне, со скипетром и табличками судеб в руках. Лицо победителя Тиамат лучилось нестерпимо, даже для глаз бога войны, и Эниалий не смог различить его черты. Проходя мимо божества, Арес коротко кивнул, и Мардук кивнул в ответ.

«Надеюсь, в тебе осталось хоть что-то от моего Мардука», - подумал воитель.

Он не заметил бы еще одну, совсем невысокую и скромную тень, плетущуюся в свете нисходящего в Иркаллу божества, если бы не Андрас. Тот раскинул руки и бросился к этой тени, и обнял ее, и выкрикнул:

- Gracias, Roberto. Perdóname[14].

- No tengo nada por lo que perdonarte. Vive, mi niño. Vive mucho tiempo[15], - ответила тень дряхлого старика, обнимая полудемона.

Глаза Андраса подозрительно заблестели. Неужели после всего пережитого мальчишка еще не утратил способность плакать?

И Арес, выходя из врат Иркаллы в жизнь, мимолетно ему позавидовал.