Деньги я любил с детства. Это чувство проснулось во мне, десятилетнем, – в тот момент, когда я стоял в углу.

Наказан я был за следующий проступок: приобрёл игрушечную пожарную машину на три рубля[1], выданные мне на покупку еды в универсаме. Хоть жили мы небогато, я ни в чём не нуждался. Наказали за растрату.

Итак, я стоял носом в стенку, думал о природе денег, их значении в моей несчастной жизни и твёрдо решил начать зарабатывать.

Трудился я на износ, а именно: объехал всю многочисленную родню (вот ведь время было, ездил один через весь город, и никто не боялся отпускать) и дипломатично подвёл всех к мысли о необходимости пожертвовать мне рубль в счёт подарка на день рождения, до которого оставалось всего-то полгода. Убеждать я умел, и слабая нервами ленинградская[2] интеллигенция сдалась.

Собранное было поменяно на красный, как закат, червонец – десятирублёвую купюру. До сих пор помню восторг, с которым я на неё смотрел.

Десятка! Я помню все её скрипы и шелесты. Я не расставался с ней ни на минуту. Через пару дней её отобрали у меня какие-то гопники. Мне даже удалось врезать одному перед тем, как я побежал, но меня догнали и разгрузили на шапку, модный пенал и содержимое карманов.

Я шёл домой по лужам и плакал.

На следующий день я записался в спортивную секцию. По бегу. И уже летом попытался заработать по-настоящему.

Лето я проводил на даче, заняться было особо нечем, а в сельмаге[3] продавалось много интересного и отчаянно нужного. От безысходности мы с другом начали собирать бутылки.

Лес, окружающий дачный посёлок, никогда не пребывал в такой чистоте, как после наших походов.

Людей, разбивавших бутылки, я ненавидел всей душой, а тех, кто их выбрасывал, считал глупцами. Я начал жить измеряя капитал любого человека количеством бутылок. Даже мамину зарплату младшего научного сотрудника я перевёл в стеклотару. Я стал просить покупать мне омерзительный нарзан вместо пепси-колы. Родители удивились, но радостно пошли навстречу. Давясь солёной гадостью, я думал о том, что эта бутылка стоит на десять копеек дороже. Иногда в лесу мы находили такой стеклянный антиквариат, что приёмщики подозревали нас в ограблении музея раннего палеолита. В общем, мы с другом сошли с ума.

Надо сказать, что в трёх километрах от дачи, где я жил с прабабушкой, находилась дача моего дедушки по папиной линии – большого начальника. На выходных я регулярно являлся туда с лицом, выражающим непомерные страдания и очевидную потребность в деньгах. Воспитывали меня в строгости, так что домой отправляли сытым, но таким же бедным.

День рождения у дедушки был летом и отмечался на даче с большим размахом. Дефицитные деликатесы украшали богато уставленный стол. Однако в день, о котором пойдёт речь, я не обращал внимания на копчёную колбасу и красную икру. Меня интересовали бутылки. Ещё до начала застолья я подсчитал свою завтрашнюю выручку и офигел. Это был первый раз, когда я хотел, чтобы праздник поскорее закончился. Мне не терпелось получить активы в собственность. Когда стало понятно, что опустошены все принимаемые в СССР бутылки, я вылетел из-за стола, примчался на кухню, куда уносили всё, что мешало в столовой, и начал складывать стеклотару в припасённую сумку безобразного вида.

Праздник был весёлый, и мои копания в мусоре никто не заметил. Наконец я собрал всё богатство и решил откланяться, так как тащить три километра огромную звенящую сумку в ночи не хотелось. Я до одури боялся ограбления.

Провожать любимого внука именинника собрались все участники банкета. Каждый гость, выходивший меня поцеловать, застывал, разглядывая сумку с бутылками, стоявшую рядом с тщедушным мальчонкой, собирающимся уйти в сумерки. Разум, замутнённый нахапанным стеклом, постепенно стал ко мне возвращаться, и я представил, как это смотрится со стороны. В глазах общественности состоятельный дедушка выглядел окончательным скрягой, который заставляет внука переть на себе обоз с бутылками, чтобы дать ребёнку хоть как-то заработать на пропитание. Сумка была чуть ли не с меня размером, но в ней едва набралось тары на пять – семь рублей. Колбаса и икра на столе стоили значительно дороже.

Гости с недоумением уставились на хозяина праздника. Я ждал едких шуток на тему отношения в еврейской семье к русскому внуку.

Дедушку я любил и опозорить его не мог:

– Дедуль, а где у тебя помойка? Я бутылки вынесу, хоть польза от меня будет.

Сердце обливалось кровью, но лицо было безмятежно-беззаботным. Тем более я знал, что помойка где-то далеко, и рассчитывал, что никто меня провожать не пойдёт.

– Спасибо, Саш, но, может, посидишь ещё? «Наполеон» есть вкусный, арбуз. Куда тебе спешить?

Душа рвалась к десерту, но бизнес есть бизнес. Неожиданно один из гостей сделал шаг вперёд и хладнокровно убил меня:

– Да оставь ты бутылки, Санёк. Я в город их отвезу на машине и сдам, чего добру пропадать.

Главное было не зарыдать. Огромные, грубые ладони взяли в охапку эти нежные стеклянные цветки и отняли у меня.

Я шёл домой через туманные, покрытые августовской ночью холмы и плакал. Маленький обездоленный мальчик с тонюсенькими ногами, вставленными в тяжёлые разваливающиеся сандалии, у которого только что отобрали последние деньги, а с ними – последнюю надежду. Мир казался мне катастрофически несправедливым и бесконечно жестоким. Насладиться летней прогулкой налегке мне и в голову не приходило.

* * *

Очистив ближайшие леса от всех пустых бутылок, я не сильно приблизился к Рокфеллерам и решил самодиверсифицироваться[4]. Но чем заняться? Руки у меня обе левые, физической силой я не обладаю. Попробовал рубить дрова за деньги, но на второй день топор слетел с топорища, чуть не убив работодателя и разбив окно в его бане. Всё шло к возвращению в бутылочный бизнес. Но вдруг в моей голове родилась мысль.

Жили мы на полуострове, окружённом дивными холмами значительной, по карельским понятиям, высоты. Зимой здесь даже горнолыжники тренируются. Виды такие, что дух захватывает. Но у холма есть один недостаток: на него тяжело влезать. По старой советской традиции магазины и другие блага цивилизации удобно разместили на вершине, а дачи – у подножия. Хочешь в сельмаг – идёшь час в гору. А неохота. Лень.

На моё подростковое счастье, многим соседям тоже было лень таскаться на гору, и моё предложение осуществлять доставку продуктов за долю малую, но справедливую нашло своего клиента.

Но и меня сгубила лень.

Составив список пожеланий и получив финансирование, я сел на велосипед и отправился в магазин. Покупок набралось много, но ездить два раза мне было, как вы уже поняли, лень, и я решил, что как-нибудь привезу всё сразу.

Я всё купил и кое-как распределил товар по велосипеду. Небольшая детализация. Двухколёсное средство передвижения было огромным, а я – ростом с бублик. Мои ноги еле-еле доставали до педалей, но я научился запрыгивать на велосипед, как мушкетёр на лошадь. В цирке я выглядел бы забавно – этакий суслик на самокате, а вот на шоссе этот плохо управляемый агрегат создавал множество проблем. А тут ещё куча кульков, неимоверным образом примотанных к заднему багажнику, мешок, висящий на правой стороне руля, и бидон с молоком, уравновешивающий его слева. Даже для шапито перебор. Особый шик картине добавляли синие треники с эффектными штрипками.

Итак, я еду. Равновесие держу с трудом, но мысль разделить ношу на два захода гоню как можно дальше. Неожиданно штрипка треников попадает в цепь.

Ногами до земли я не достаю, ручного тормоза у велика нет, куча скарба на руле во главе с полным бидоном ситуацию не упрощает. Качусь по инерции, думаю, что делать. Метрах в тридцати от меня остановка сельского общественного транспорта. Людей на ней больше, чем физически может вместить в себя любой автобус, и все это понимают, так что стоят плотно у края и в дождь, и в зной. Автобус в город ходит только два раза в день, поэтому, кто не влез, тот идёт пешком три километра до электрички, и там аттракцион повторяется. Маршруток нет в принципе.

Перед остановкой лужа, широкая, как Волга. Мой велосипед начинает терять скорость, решения у меня в голове так и нет. На глазах изумлённой толпы я въезжаю в самый центр лужи, велосипед останавливается, и я закономерно валюсь со всем товаром.

Я – в грязной воде, на мне – велосипед, сверху, россыпью, – ВЕСЬ ассортимент деревенского магаза: макароны, позапозапрошлогодняя картошка; серая булка; стальные сушки, размокающие только в кислоте; синяя, как мои треники, и, очевидно, умершая своей смертью курица; леденцы с неотдираемой обёрткой. Всё это залито двумя литрами неожиданно хорошего молока. Падение моё тянуло на «Оскар» и было встречено бурными продолжительными аплодисментами стоящих на остановке. Лежу. Помочь особо никто не торопится, так как лужа глубокая, да и место у края остановки терять не хочется.

Треники плотно зажаты цепью, велосипед тяжеленный. Мокро, обидно, больно, безнадёжно.

Именно в эту минуту подъехал автобус. Водитель остановился перед лужей, в которой, как в ванне, развалился я, высунулся из окна и крикнул:

– Уберите этого идиота, иначе вообще двери не открою, пешком в город пойдёте.

Какой-то тучный мужик спешно снял сандалии, зашёл в лужу, поднял меня с велосипедом, выкинул нас обоих на обочину и побежал, расталкивая толпу, к дверям автобуса, который безжалостно раздавил заказы моих замечательных соседей.

В оборванных трениках, с разодранным локтем я смотрел на отражение белых облаков в молочно-серой воде, размышлял о природе лени, мечтал о дефицитном велосипеде «Кама» и думал о том, как найти деньги, чтобы расплатиться с заказчиками.

Не влезшие в автобус стали расходиться, оставив после себя дорогие моему сердцу бутылки. Я подумал: «Ну её, диверсификацию». Надо развивать ключевую компетенцию и не вкладывать в непонятные стартапы.

За неделю я собрал бутылок достаточно, чтобы компенсировать потери от провала в бизнесе по доставке. От судьбы не уйдёшь. Так закончилось лето, мне исполнилось двенадцать, и на день рождения мне подарили копилку. Тут-то я и сошёл с ума окончательно.