Кристина вошла в квартиру, пропахшую лекарствами. Раньше это были микстуры от кашля, мед с травами, которые Анфиса заваривала для Аси; теперь прибавились запахи валерьянки и сердечных капель. В темноте холла таилась угроза. Кристина ощутила ее интуитивно и потянулась к выключателю. Он щелкнул, но свет не загорелся.

– Лампочка сдохла, – с придыханием произнес голос Аси.

– Что ты здесь делаешь?

– Я чудовище во мраке-е! – провыла Ася, оставаясь невидимой.

Кристина напряженно всматривалась в темноту, но падчерицы не видела.

– Кончай дурачиться, – неуверенно произнесла Адамова. – Отец дома?

– Все ушли… остались только мы с тобой!

Глаза Кристины привыкали к темноте. Она уже различала силуэты кресел с высокими спинками, дивана. Наверное, Ася сидит, поэтому ее не видно. Странная девочка…

– Ася, пойди, включи свет в гостиной, – сказала Кристина. – Я хочу раздеться.

Где-то на дне ее сумочки валялись спички, как раз на такой случай. Но, как назло, не попадались в руку. Косметичка, кошелек, мобильник, блокнот… какие-то конфеты, упаковка жвачки… черт! Где же коробок? Вот, наконец-то!

В темноте чиркнула спичка, на миг выхватила из темноты искаженное до неузнаваемости лицо Аси. Кристина дрогнула, сделала шаг назад. Ей показалось, или в руках девочки блеснул нож?

Спичка погасла, вернее, Кристина выронила ее, когда пламя коснулось пальцев.

– Ася! – крикнула она, преодолевая страх. – С тобой все в порядке?

– Убийца! Изменщица! – прошипела падчерица, и в темноте раздались шорохи. Видимо, она встала с кресла. – Это тебя следовало бы зарезать!

– Ася, что с тобой?! – завопила Кристина, чиркая по коробку следующей спичкой.

– У тебя есть любовник, обманщица! Ты изменяешь папе. Будь он настоящим мужчиной, давно бы расправился с тобой. Теперь понятно, где ты бродишь по ночам! Но я не такая мягкотелая, как хирург Адамов… от меня не уйдешь!

Кристина не нашлась, что ответить. Во всей квартире не было света, и в холле царил полнейший мрак. Спичка вспыхнула и погасла. Кристину охватил ужас. Она не видела Асю, только очертания мебели, какое-то мелькание. Выскочить назад, на лестничную площадку? Это могло ее спасти. Но прежде придется повернуться к девчонке спиной, а у нее нож! Что, если… «Нет, замок захлопнулся, – подумала Кристина. – Пока я буду его открывать, Ася угадает мои намерения. Кто знает, чего от нее ждать?»

– Ася… – севшим от страха голосом, произнесла мачеха. – Успокойся, прошу тебя. Я не изменяла твоему папе. Ты ошибаешься!

Злорадный смех, от которого у Кристины кровь застыла в жилах, был ей ответом. Она попыталась зажечь новую спичку. Руки дрожали, по спине тек холодный пот. К счастью, спичка загорелась, – в ее желтом свете женщина увидела нож в руке Аси.

– Вот ты и призналась, – прошептала девочка, приближаясь. – Конечно, ты не изменяла папе… в ту ночь… ты бы просто не успела. Потому что была в клинике и убила медсестру. Ревность, да? Наверное, та девушка нравилась хирургу Адамову больше, чем ты! Ты взяла папин костюм, переоделась… ты все решила свалить на него.

– Какой костюм? Что ты болтаешь?

Кристина, дрожа, отступала назад, пока не уперлась спиной в дверь. Спичка погасла.

– Разве не ты вышивала на кармашках папиных хирургических костюмов буквы Л и А? Ну, сознавайся! Я ведь не раз видела, как ты это делаешь. Что тебе стоило припрятать один для своих черных делишек? Отец не считает костюмов, и ты это отлично знаешь. Он не заметил пропажи. Ты обманула всех, но не меня.

– При чем здесь буквы?

Кристина говорила, что попало, понимая, что молчать нельзя. Пока Ася ведет разговор, она не набросится с ножом.

– Буквы на костюме, залитом кровью, – зло произнесла девочка. – Это папин костюм, но надела его ты! Чтобы убить! Я не позволю тебе сделать меня сиротой! Жизнь за жизнь, Кристина. Исповедуйся, пока я не перерезала тебе горло, а то Бог накажет. Кайся! Проси прощения у загубленных душ.

Глаза Кристины привыкли к темноте – или у нее от ужаса открылось «кошачье зрение», как открывается у людей второе дыхание в критические моменты, но она ясно увидела занесенный нож. Грудь сдавило, язык присох к небу, а губы одеревенели. Жена Адамова не смогла выдавить ни слова.

Ася взмахнула ножом, прошипела ей в лицо:

– Ну же! А то попадешь прямиком в пекло!

В это время кто-то подошел к входной двери, открыл ее. Кристина, потеряв опору, без звука осела на пол, прямо под ноги Адамову. Что-то грохнуло, зазвенело, и в гостиной зажегся свет. Он широкой полосой падал в холл.

– Почему дверь закрыта только на один замок? – ворчливо спросил Лев Назарович. – На площадке нет света, в квартире то же самое. Что за темень? Кто здесь? Ты, Кристина?

– Л-ле-ва… – прохрипела она, заваливаясь на бок.

– Что происходит? – Адамов наткнулся на Кристину, ахнул. – Тебе плохо?

Она хотела сказать, что лампочка перегорела, но у нее не получилось. Лев Назарович наклонился, приподнял ее, подтащил к дивану, а сам щелкнул выключателем, чертыхнулся.

– Есть кто-нибудь дома? Ася, принеси лампу!

Девочка, с насмерть перепуганным видом, выглянула из гостиной.

– Я боюсь…

– Да что тут стряслось?

Доктор метнулся в гостиную, притащил настольную лампу, зажег. Кристина в полуобморочном состоянии сидела, привалившись к стене, рядом валялся огромный кухонный нож. Адамов побледнел.

– Она хотела меня зарезать! – взвизгнула Ася. – Она убийца, папа! Убийца! Хорошо, что ты пришел. Где ты был?

– Замолчи! Тише! – Доктор оглянулся на дверь. – Соседи услышат. Я ходил в аптеку. Вы что, с ума посходили?

Он наклонился, поднял с пола нож.

– Кристина хотела меня убить, – скулила Ася. – Она замахнулась ножом! Я еле успела убежать.

– Не верь ей! – простонала Кристина, пытаясь приподняться.

– Она убила ту медсестру, и все хотела свалить на тебя. А теперь все свалит на меня. Я ее боюсь! Боюсь… Не слушай ее, папа. Она никогда меня не любила. И тебя она не любит! Она изменяет тебе, уходит куда-то по ночам. А ты ничего не подозреваешь!

Адамов растерянно переводил взгляд с жены на дочь.

– Кристина! Это правда?

– Боже мой, Лева… твою дочь необходимо показать психиатру, как можно скорее.

– Она все врет, врет! – вопила Ася. – Она украла твой костюм!

Разборки в доме Адамовых продолжались целый час и ни к чему не привели. Кристина твердила свое, Ася – свое. Доктор тяжело дышал, держался за сердце. Наконец Ася раскашлялась: у нее начался приступ астмы на нервной почве. Она схватила ингалятор и закрылась в своей комнате. Послышались странные звуки.

– Ася, что ты делаешь? – испугался Лев Назарович.

– Придвигаю к двери тумбочку! – задыхаясь, крикнула девочка. – Я не смогу заснуть в одной квартире с убийцей.

Адамовы улеглись в спальне. Кристина принесла мужу лекарство, заодно и сама выпила капли. Пережитый кошмар мешал ей уснуть. Она долго ворочалась, прислушивалась к Асиному кашлю. Адамов тоже не спал, смотрел в потолок. Похоже, его беды только начинаются.

– Кристина…

– Я больше не хочу ни о чем говорить! – взвилась жена. – Ты все равно поверишь своей полоумной дочурке.

– Не смей так называть Асю.

– Она чуть не перерезала мне горло кухонным ножом!

– Ася утверждает обратное. Ножи я на всякий случай спрятал, – вздохнул Адамов. – Завтра же договорюсь с Анфисой, чтобы она оставалась у нас ночевать. Так не может продолжаться!

Кристина зарыдала.

– Ася еще ребенок, – укоризненно произнес доктор. – А ты обвиняешь ее бог знает, в чем!

– Вот это ты правильно сказал! Бог – знает! – рыдала Кристина.

– Ты действительно уходила из дому по ночам? – неожиданно спросил Лев Назарович. – Куда, позволь спросить?

Кристина примолкла. Ей стало дурно при мысли, что последует за ее словами.

– Обращайся к своей дочери, – резко ответила она. – Ася все тебе расскажет.

Адамовы долго лежали молча, отвернувшись друг от друга. Первой не выдержала Кристина. Она вскочила, схватила стул и придвинула к двери.

– Что ты делаешь? – удивился Лев Назарович.

– По крайней мере, я услышу, как приближается моя смерть! – выпалила жена.

* * *

Горелово

Дом Николая Крюкова, как снаружи, так и внутри, оказался настоящей крепостью: бронированные двери, решетки на окнах, высоченный глухой забор.

– Россия кишит охотниками за чужим добром, – объяснял хозяин, приглашая Смирнова в просторную, обставленную хорошей мебелью гостиную. – Здесь ни за что нельзя быть спокойным – ни за собственный дом, ни за кошелек, ни за жизнь близких.

Крюков был слегка навеселе. Он плюхнулся на мягкий диван, пригласил гостя последовать его примеру. На столике перед ним пестрели заморскими этикетками бутылки с ромом, джином и виски.

– Надоело водяру хлестать, – незамысловато выразился он, прикладываясь к налитому до половины стакану. – Хочу хоть за столом ковбоем себя почувствовать. Составишь компанию?

Сыщик вежливо отказался.

Он традиционно представился Крюкову журналистом, пишущим на криминальные темы. Тот охотно поверил, согласился поговорить о трагической гибели жены.

В углу гостиной, совершенно не вписываясь в интерьер, стоял новенький рояль; на его крышке – портрет молодой женщины с выпуклыми большими глазами, с улыбкой и ямочками на щеках. Перед портретом в низкой широкой вазе зеленели веточки березы.

– Райка моя… любила березки, – блестя подступившими слезами, вздохнул Николай. – С самого начала весны всегда ставила в воду ветки, ждала, пока распустятся. Я ей на последний день рождения рояль купил, думал, она играть будет… Как думаешь, братуха, она теперь ангелам на небе играет? А? Ну, есть чего-нибудь после смерти?

Смирнов пожал плечами. Крюков налил себе еще джина, не разбавляя, выпил.

– Она в музыкальной студии училась, пять классов закончила! – с гордостью добавил он. – Это я – чурбан необразованный.

Николай быстро пьянел. Сыщик понял, что пора переходить к делу, а то хозяина окончательно развезет.

– Как погибла ваша жена? – стараясь выглядеть официальным, спросил он.

Крюков не рассказал ничего нового: жили они с Райкой душа в душу, а то, что ругались и скандалили, так это нормально. Милые бранятся, только тешатся.

– Стукнуть ее я мог по пьяни, – признался он. – Но не сильно, для острастки. Она же как начнет пилить – святой, и тот из себя выйдет! Ревновала, придиралась. Менты ко мне привязались – мол, у вас с женой ладу в семье не было, значит, ты ее и убил. Им лишь бы дело закрыть! По соседям ходили, расспрашивали, а те и рады грязью нас поливать. Зависть – жуткая вещь. У нас вон дом какой – полная чаша; и машина есть. Это ж для них нож в сердце, что какой-то троечник Крюков в люди выбился! Они Райку, бывало, как увидят в новой шубке – зубы в порошок стирают от злости. Когда ее… не стало, все делали вид, будто мне сочувствуют, соболезнования высказывали, а сами втайне торжествовали. Дескать, буржуев Крюковых Бог наказал, пусть знают свое место.

Николай говорил много, захлебываясь от обиды, от неизжитого еще горя. Он сбивался на какие-то мелочи, личные претензии, а Смирнова интересовали подробности того рокового вечера.

– Когда, как вы узнали о смерти Раисы? – спросил он.

– Эх, кабы беду заранее почувствовать! – сокрушался Крюков. – Так нет… ничего похожего. Сидел у друга на вечеринке, пил, гулял, песни дурацкие горланил. Райка мне не сказала, что к родителям поедет, я и не беспокоился. Утром кое-как до дому добрался, а там уж менты поджидают. Повезли меня… тело опознавать. – Он налил себе джина, глотнул. – Это ужас просто… я как увидел, меня наизнанку вывернуло… Не мог поверить, что Райка передо мной! Ну, лицо, конечно, ее… бледное, как бумага, руки ее, ноги… Признал, в общем. Никому не пожелаю пережить такое… Зато похороны я ей устроил царские! И поминки… все Горелово неделю гудело, обсуждали, сколько было коньяка, икры. Мы же с Раисой ребеночка хотели, а оно по-другому вышло.

– У вашей жены были враги?

Крюков икнул, потянулся за очередной порцией спиртного.

– Бабы завистливые! Не могли Райке простить, что у нее образование – курсы парикмахера, а живет она лучше их. Может, ее сглазили или порчу какую навели. Ты в колдовство веришь, журналист?

– Не особенно, – честно ответил Всеслав. – А вы?

– Давай на «ты», браток, – предложил Крюков. – Мы, чай, не графья!

– Давай. Ты думаешь, колдовство всему причина?

– Ничего я уже не думаю! Все мои думки за Райкой потянулись, как нитка за иголкой. Горюю я по ней, парень, ох, как горюю! Видать, любил я ее, окаянную, только не понимал этого. Теперь вот понял, да поздно… Когда жива была, отчего-то на других девок заглядывался, норовил поухаживать. Каюсь, переспал несколько раз с продажными девицами. После похорон – как отрезало! Глядеть на них с души воротит.

Смирнов перевел взгляд с хозяина на портрет покойной хозяйки. Она весело улыбалась, чуть наклонив голову, смотрела на мужа и гостя, и молчала. И ведь не спросишь: «Кто тебя убил, Раиса Ивановна? Кто отнял у тебя молодую жизнь?» Не спросишь. А и спросишь, не ответит, так и будет улыбаться и молчать.

– Как ты считаешь, жена могла тебе изменять? – спросил сыщик у Крюкова.

Тот ошалело уставился на гостя, потянулся к бутылке.

– Ну, ты спросил! – прохрипел. – Такого за моей супружницей не водилось. Если бы узнал…

Николай опрокинул в горло порцию джина, вытер мокрые губы.

– То что бы сделал? – подтолкнул его к ответу Смирнов.

– Отлупил бы как следует, чтобы впредь неповадно было, простил бы. Да, простил! Сам грешен. Мы с Раисой ребеночка хотели…

Мечта о ребеночке, видимо, засела в душе гореловского бизнесмена острой занозой. Слезы потекли по его красным от выпивки, небритым щекам.

– Ты ничего необычного не замечал перед ее смертью? Приблизительно с середины февраля до начала марта?

Крюков напрягся, опьянение мешало ему размышлять. Он долго пыхтел, сдвигал брови, потирал затылок… наконец уловил нужную информацию.

– Кажется, Раиса хвасталась, будто поклонник у нее появился. Странный такой поклонник… он робел к ней подходить, и наблюдал издалека. Один раз она его на станции приметила. Впрочем, жена могла все придумать, бабы любят напустить туману, подразнить мужика, чтобы больше ценил, жарче ласкал.

– Как выглядел этот поклонник? – спросил Всеслав. – Она не говорила?

– Я не расспрашивал. Ей-богу, какая разница? Я тогда внимания на ее болтовню не обратил! Мало ли, кто мог на нее пялиться? Посмотрел человек и пошел себе. Бабы из любой мухи слона сделают.

Сыщик решил сменить тему. Он поинтересовался у Крюкова, как идет следствие по делу об убийстве его жены. Что тут началось! Николай возмущенно вопил, размахивал руками и подпрыгивал на диване.

– Никак оно не идет! Ни-как! Соседей обошли, сплетни пособирали и успокоились. Хорошо, что я гулял в гостях у Витьки Сорокина, а то бы меня повязали. Им главное – убийство списать на кого-нибудь, а не разобраться! Я на ментов не надеюсь. У них текучка, неразбериха! Сам ищу! У меня дружок в Москве, в охранном агентстве работает, «Магнус», может, слышал? Он по своим каналам разузнал, что одну девчонку так же зарезали, как и мою жену. Девчонка та медсестрой работала в хирургической клинике. Ходят слухи, будто ее доктор ихний убил, фамилия его Адамов. Понял? Он маньяк! Только это еще доказать надо, для суда. А у меня свой суд будет, короткий и справедливый! – Крюков осекся, погрозил собеседнику пальцем. Он был совсем пьян. – Ты не вздумай про это писать. Я тебе ничего не говорил, а ты не слышал. Тсс-с-сс…

– Почему ты решил, что Раису убил Адамов? – разыграл удивление «журналист». – Он в Москве, она в Горелове. Какая связь?

– Простая! Этот хи… хирург делал моей жене операцию… пла-стическую… по исправлению формы груди. Райка моя мечтала г-грудь иметь, как у голли-вудской звезды. Я, конечно, не ми… миллионер, но на операцию денег дал, не поскупился. Иди, дорогая супруга, к са-мому лучшему до… доктору, плати и становись красавицей! Вот… Рая легла на операцию, все п-прошло отлично. Фамилия того хирурга была Адамов! Я вспомнил, когда мне дружок ее назвал.

– Сколько времени прошло после операции?

Николай совсем плохо соображал, зато не контролировал себя. Это Смирнову оказалось на руку.

– Г-год… – еле ворочая языком, выговорил Крюков.

– Почему же Адамов, если это он, конечно, вдруг захотел убить бывшую пациентку? За что?

– А ч-черт их, психов, р-разберет? Ты бы видел те… тело… как будто мясник орудовал. Ужас… И печенки нету! А у той медсестры он сердце вы-вырезал. Ты как считаешь, но… нормальный человек на такое с-способен? Я его у-убью! Менты доктора допро-сили и отпустили, им улик недостаточно. О-откупился дядя! От Кольки К-крюкова не откупится. Мы с Раисой…

Он залился пьяными слезами. Видимо, снова вспомнил о ребеночке, которому не суждено было родиться.

Сыщик вышел из дома Крюковых с тяжелым сердцем. Неподдельное горе гореловского «магната» глубоко его тронуло, возможно, из-за Евы. Он чувствовал правоту Николая в его стремлении во что бы то ни стало наказать зло, вторгшееся в его жизнь. Пусть Крюковы ругались, дрались, изменяли друг другу – это былих способ совместного существования. Смерть, да еще такая жестокая – слишком суровая кара за семейные неурядицы, Раиса ее не заслужила. Кто знает, как развивались бы отношения супругов, появись на свет тот самый долгожданный ребеночек?

Смирнов не задумывался о детях применительно к себе. Вопрос – иметь их или не иметь – перед ним никогда не стоял. Он с детства вышел «на тропу войны», как шутила его мама, и это наложило отпечаток на его судьбу. Сначала суворовское, потом десантное училища, казармы, скупое на эмоции мужское братство, боевые вылазки, изнурительные засады, изматывающие марш-броски – все тяготы армейской службы закалили его, подготовили его тело и душу к иной реальности, где никого не щадишь, и сам не ждешь пощады. Ранняя отставка, возвращение в столицу бросили его из одной опасной среды в другую: работа охранника, телохранителя, частного сыщика в условиях криминальной Москвы была ничуть не благополучнее. Она имела определенную специфику, и только. «Свои» перемешались с «чужими» так, что не отличишь.

Какие уж при подобной профессии дети? Малыши не должны жить в страхе. Они нуждаются в тепле и заботе, надежном доме, родителях, которые не рискуют ежеминутно получить пулю или напороться на нож.

Иногда Славка приходил к заключению, что безопасности в этом мире не бывает – ни для кого. А иногда ощущал такую полную, всепоглощающую безмятежность… словно становился неуязвимым и всемогущим, недосягаемым для зла и смерти. Какое-то очень древнее, языческое чувство подсказывало ему, что это нелогичное, необъяснимое умом божественное состояние и есть истинная его, Славки, суть. Отсюда он черпал свое бесстрашие и свой неистребимый оптимизм. Что бы ни случилось…

Он снова подумал о Еве. Однажды, на заре их влюбленности, они заговорили об этом. Тогда Ева рассказала, что греческий бог войны Арес и богиня любви Афродита были не только двойниками, но и любовниками.

Ева…

Смирнов подошел к машине, но не спешил садиться за руль. Он закурил, выпуская дым в густую черноту воздуха. Стало совсем темно. Угрюмо шумели сосны…

Домой он вернулся после полуночи. В квартире стояла враждебная тишина.

– Вторая ночь без Евы… – прошептал сыщик.

Неясное беспокойство охватило его и не отпускало. Запах «чужого» раздражал ноздри. Это появилось у Смирнова с рождения: обостренное чутье на «чужих». Он замер…