Москва. Четыре месяца тому назад

Петр Данилович Корнеев наблюдал, как угасает его жена, с горечью и раздражением.

– Ты убиваешь себя, Саша! – тщетно взывал он к ее рассудку. – Рождение Владимира принесло нам когда-то много радости, но сын давно вырос. Он больше не твой Володенька, он взрослый мужчина и волен распоряжаться своей жизнью так, как умеет.

– Я вложила в него всю душу, все силы и не смогла уберечь, научить мудрости. Он исковеркал свою судьбу. Он погибнет, Петя! Эта хищница сожрет его, как голодная щука зазевавшегося карася.

Корнеев поморщился.

– Наш сын далеко не ангел, вряд ли он запросто стал бы добычей хищника. От чего ты пыталась его уберечь? От него самого? Задача не только неблагодарная, но и невыполнимая.

Александра Гавриловна горестно вздыхала, ее глаза наполнялись слезами.

– Почему он женился на этой… Феодоре? Одно имечко чего стоит!

– Имя как имя. А вот причина женитьбы Владимира на Феодоре мне, признаться, тоже не дает покоя.

– Она еще и Евграфовна! – простонала больная. – Мальчик влюбился, она соблазнила его, приворожила, околдовала. Да как присушила-то к себе! Молитвы матушки Параскевы и те не помогли! Какие ужасные люди эти Рябовы, вульгарные, беспардонные, а тесть – чистый алкоголик. Дочка вся в них удалась…

Губы Александры Гавриловны посинели, она начала задыхаться. Корнеев кликнул сиделку. Та сделала укол, неодобрительно покосилась на него – больной необходим покой, а он сидит у постели, тревожит человека своими разговорами. Но за те деньги, которые ей платили, сиделка предпочитала помалкивать. Тем более что и пациентка попалась весьма неуравновешенная, нервная, лежать не желает, все требует к себе мужа. Пусть как хотят, так между собой и разбираются. Дело сиделки – качественный уход за больным: вовремя лекарство подать, накормить, белье поменять, укол сделать.

Она удалилась, и Александра Гавриловна с мольбой уставилась на супруга. Сделай, дескать, что-нибудь, Петя! Ты же можешь!

– Чем тебе Рябовы не угодили? – отводил глаза в сторону Корнеев. – Ты их со дня свадьбы ни разу не видела. Они к нам не лезут, чувствуют, что не ко двору пришлись.

Но никакие увещевания не успокаивали Александру Гавриловну, и муж решил больше не препираться с ней. Бесполезно. Он заходил в ее комнату, садился на край кровати, брал больную за руку и молчал. Прошлая его жизнь, связанная с умирающей женой, уходила, отрывалась, как плохо привязанная лодка, и уплывала в туманные, неизведанные дали. А он оставался на берегу… и не стремился вслед за ней. Появление Феодоры перевернуло его представление о самом себе как о пожилом, утомленном перипетиями судьбы мужчине, остывшем, скучном и занудном.

Образ невестки, с ее греческим профилем, развитыми формами и плавными движениями, неотступно сопровождал Петра Даниловича повсюду. Даже когда он входил к больной супруге, образ Феодоры не желал оставаться за дверью. И Корнеев приносил его с собой. Он на личном примере убедился в верности утверждения: любви все возрасты покорны.

«Я что, полюбил жену собственного сына? – бестрепетно спрашивал он себя. И так же бестрепетно отвечал: – Да, я люблю ее. Люблю Феодору».

И только на второй вопрос, непременно следовавший за первым, ответа у Корнеева не было. Что же будет дальше? Как развязать этот сложный, крепкий узел?

Доктора не скрывали, сколько осталось жить Александре Гавриловне – месяц. Если она не будет изводить себя слезами и нервными припадками. Когда Владимир не приезжал, она требовала звонить ему чуть ли не каждый час. А когда он являлся, не могла сдержаться и приставала с мольбами бросить ненавистную Феодору. Сын упрямо отказывался дать матери такое обещание.

Корнеев присматривался к Владимиру, силился разгадать его внутренний мир, мотивы его поступков. И в то же время стремился надежно спрятать свои мысли по поводу Феодоры. Он и раньше недолюбливал дом в Рябинках, а теперь дал себе слово ни при каких обстоятельствах не появляться там.

– Тебе стоило бы увеличить штат обслуги, – как бы невзначай сказал он Владимиру.

– Зачем? – вяло удивился тот. – Наши потребности не так велики, и Матильда вполне справляется с домашним хозяйством. Один водитель и охранник, которые при случае подменяют друг друга, разве этого недостаточно для двоих?

Слово «двоих» так остро, больно резануло слух Петра Даниловича, что ему с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

– Тебе виднее, – согласно наклонил он голову. – А жена не жалуется на отсутствие развлечений? Все-таки в Рябинках довольно тоскливо. Соседей в обычном понимании нет, друзья и знакомые остались в Москве, ей даже поболтать не с кем.

– Феодоре не скучно, папа, – ответил Владимир, и его глаза округлились, стали неподвижными, горящими огнем.

«Тьфу ты! – сплюнул про себя в сердцах Корнеев. – Ну и взгляд! Неужели он что-то заподозрил? Да нет! Не по силенкам ему».

– Ты не части с приездами, – произнес отец вслух. – Мама только расстраивается от твоих визитов.

Владимир промолчал, неопределенно повел плечами. Петр Данилович поймал себя на том, что тяготится обществом сына. Сидел бы уж в своих Рябинках!

– Если матери станет хуже, я тебе сообщу, – сказал он. – Вы-то там здоровы?

– Да, все в порядке.

«Какой-то он неживой, – подумал Корнеев-старший о Владимире. – Отвечает, будто механическая шкатулка. Даже голос изменился. Каково-то Феодорушке с таким мужем?»

И снова пришла на ум мысль, что не годится Владимир ей в мужья и что смешон, нелеп такой брак.

– Из тебя, парень, слова не вытянешь, – рассердился вдруг Петр Данилович.

– Ты же сам учил меня не выпендриваться.

– Ладно, – махнул рукой отец. – Иди с богом.

Сам подумал: «Будто черная кошка между нами пробежала. Владимир и раньше не отличался сыновней любовью, а сейчас совсем чужим стал. Все из-за Феодоры. Любовь к женщине попирает голос крови. Получается, я вижу перед собой не родного сына, а соперника. Более счастливого соперника…»

– Мы с тобой не соперники, папа, – сказал Владимир, повергая отца в шок.

Тот не сразу пришел в себя, опомнился. Сына в гостиной уже не было. Он ушел, а Петр Данилович и не заметил, как это произошло.

* * *

Москва. Октябрь

– Полина Дмитриевна? – обратилась Ева к болезненной, бледной женщине, одетой в теплый халат бордового цвета. – Вы мама Олега?

Женщина сидела в больничном холле, как они и договаривались, с робким ожиданием поглядывая на входящих. При имени покойного сына ее глаза покраснели и наполнились слезами.

– Вы только не расстраивайтесь, – произнесла Ева пустую, ничего не значащую фразу. Как может не расстраиваться мать, недавно потерявшая ребенка? – А то мы не сможем поговорить.

– Вы правда проводите исследования о влиянии подземелий на душевное здоровье?

– Я врач, – соврала Ева не моргнув глазом. – И хочу, чтобы трагедия, которая произошла с вашим Олегом, не повторилась с другими молодыми людьми.

Как еще она могла вызвать мать Хованина на откровенность?

– Думаете, эта авария случилась из-за его увлечения путешествиями под землю? Но ведь автомобильные катастрофы – не редкость.

– Поэтому я и решила изучить этот аспект психики человека, – сыпала Ева терминами. Чем меньше Полина Дмитриевна поймет, тем большим почтением проникнется к «докторше». – Длительное пребывание в подземных тоннелях может притуплять реакции, угнетать восприятие и отвлекать внимание настолько, что, выбравшись на поверхность, люди чувствуют себя не в своей тарелке. Мы, психотерапевты, называем это состояние «эффект крота».

Ева тараторила, удивляясь своему красноречию и неуемной фантазии. Хованина втянулась в игру, она невольно попалась в силки, ловко расставленные собеседницей.

– Действительно… на Олега ведь никто не наехал, – подтвердила Полина Дмитриевна. – На трассе не было аварийной ситуации. По крайней мере, так объяснили ребята из дорожно-патрульной службы. Олег сам слишком сильно разогнался, не сумел рассчитать и на повороте врезался в ограждение. Боже мой! Надо было запретить ему эти подземные вылазки. Но он и слушать не желал. В последние годы сын очень изменился… разительно! Я просто в недоумении. Что-то начало происходить с ним года полтора-два тому назад. Господи! Как же я раньше не замечала? В детстве Олег бывал неуравновешенным, и я даже показывала его специалисту, но тот меня успокоил, сказал, что все в пределах нормы. Да! Мальчику нельзя было бродить по этим страшным подвалам и тоннелям. Я его и ругала, и запрещала, и отговаривала – безрезультатно. Ну а когда он вырос, тут уж и вовсе перестал реагировать на мои замечания. Эдик, это мой племянник, постарше Олежки, тоже пытался его вразумить. Никакого толку. Будто весь смысл жизни – под землей, а не на земле. Вот так: растишь ребенка, дрожишь над ним, ночей не спишь, когда болеет, заботишься, а он, едва на ноги встанет, перестает с тобой считаться. Хочет быть сам по себе.

Полина Дмитриевна беззвучно заплакала. Слезы градом катились по ее впалым щекам, и Ева испугалась сердечного приступа. Если Хованиной станет плохо, мнимую «докторшу» попросят выйти вон, и ей не удастся ничего узнать.

– Успокойтесь, прошу вас, – зашептала она, наклоняясь к матери погибшего. – А то мне придется уйти. И мы с вами не сможем найти истинную причину смерти Олега.

– Да, да… – пробормотала женщина, поспешно вытирая слезы. – Я сейчас… сейчас возьму себя в руки. Спрашивайте.

– Какие изменения произошли в характере вашего сына?

Хованина задумалась.

– Так сразу и не скажешь. Это не бросалось в глаза. Олег был довольно замкнутым, не любил делиться переживаниями, своими мыслями, словно я ему чужая. Впрочем, он и с друзьями не откровенничал. Проводил с ними время, под землю спускался, но в душу не допускал. И с девушками у него по той же причине, вероятно, отношения не складывались. Олег вырос красивым парнем, девочки на него засматривались, охотно соглашались дружить, даже свидания сами назначали. Но дальше ухаживаний, ни к чему не обязывающих встреч дело не двигалось. Я его уговаривала жениться, в надежде, что семья отвлечет его от подземелий, станет более важным событием в его жизни. Вроде бы Олег не возражал, а потом… в нем произошел глубокий внутренний перелом. О женитьбе лучше было не заговаривать, как и обо всем остальном.

– О чем именно? – уточнила Ева.

– О карьере хотя бы, о материальном достатке. Разве зарплата обычного инженера могла достойно обеспечить потребности молодого мужчины? Эдик бизнесом занимается, предлагал Олега приобщить к своей коммерции, дать ему работу, впоследствии сделать компаньоном. Куда там! Сын просто на дыбы встал – нет, и все. Дескать, он нуждается в свободном времени, чтобы лазать под землю, а бизнес будет это время у него отнимать.

Ева принесла с собой фотографию Наны и подбирала удобный момент, чтобы показать снимок Хованиной.

– Вам не приходилось видеть вместе с Олегом эту девушку? – рискнула она, вынимая из сумочки фото жены Проскурова.

Полина Дмитриевна без интереса взглянула.

– Вы знаете, нет. – Она взяла снимок в руки, отвела подальше. – У меня дальнозоркость. Нет, не припоминаю. Симпатичная девочка. А почему вы меня спрашиваете о ней?

Ева чуть было не проговорилась, что на снимке – жена того самого Эдика, племянника, о котором говорила Полина Дмитриевна, но что-то ее удержало.

– Она тоже увлекалась подземельями, и… с ней произошло несчастье, – солгала «докторша», состроив скорбную мину.

– Ай-яй-яй! – всплеснула руками Хованина. – Какой ужас.

«Однако Проскуров патологически скрытен: собственная тетка, ближайшая после родителей родственница, в глаза не видела супругу племянника, – подумала Ева. – В сущности, особо удивляться нечему. Большой город, большие расстояния. Повальная занятость, бешеный темп жизни, ее сложный ритм не способствуют общению, даже между родней. Урбанизация разъединяет».

– Ну, раз вы ее не встречали… – Ева убрала фото обратно в сумочку. – Поговорим о другом. Кстати, ваш племянник-бизнесмен женат или тоже ходит в холостяках? Может быть, Олег ему подражал?

– Что вы! – покачала головой Полина Дмитриевна. – Если бы так. Эдик долго выбирал себе жену, но все же обзавелся семьей. Ездил праздновать свадьбу аж в Грузию. Правда, невесту нам не показал. У них сейчас затяжной медовый месяц. Племянник обещал к Новому году познакомить меня со своей молодой женой. Что я на Олежку грешу? Нынче вся молодежь странная. Мыслимое ли дело, вступать в брак тайком, собственных родителей на свадьбу не позвать? А может, и правильно. Кому нужны эти пышные празднества? Придет время, все встанет на свои места. Пусть молодые сами решают, как им жить, когда с родней знакомиться, как строить семейные отношения. Прежние-то правила не больно хороши. Сколько пар расходится из-за конфликтов с родителями?! Теще да свекрухе не угодишь.

В больничном холле пахло лекарствами. В углу зеленела пальма, вдоль стен стояли жесткие диваны. На них сидели еще несколько больных, беседовали с пришедшими проведать их посетителями. Ева понизила голос, чтобы на нее и Полину Дмитриевну не оглядывались.

– Говорите тише, – с видом заговорщицы шепнула она Хованиной. – Нас подслушивают.

Женщина согласно кивнула.

– Олежка с такой славной девушкой встречался, Люсенькой Уваровой. Милая, скромная, без всяких претензий, я нарадоваться не могла. Она иногда к нам заходила на чай и просто поболтать. Бумаги какие-то сыну приносила, книги. Чем не невеста для моего Олега?

Гораздо больше, нежели личные симпатии Люси и инженера Хованина, Еву интересовали отношения иного рода, касающиеся подземелий.

– А какие она книги приносила? О чем? – спросила она.

– Так про те же проклятые подвалы, – возмущенно прошептала Полина Дмитриевна. – Про ходы разные, прорытые еще при царе Горохе. Вы представляете себе, в каком они состоянии? Чудо, что Олежка и его ребята из клуба, диггеры, ни разу под обвал не попали. Говорят, некоторые тоннели затапливает водой и жидкой грязью. Темнотища, холод, крысы, слизняки, вонь… ужас. На каждом шагу подстерегает гибель, задохнуться можно, провалиться…

Она запнулась, вспомнила обстоятельства смерти сына. По иронии судьбы, Олег лишился жизни не под землей, а на ее поверхности, и не в кромешной тьме, а белым днем.

«Нельзя позволять Хованиной погружаться в ее горе, – подумала Ева. – Надо срочно направить ее внимание в другую сторону».

– Вы говорили о странностях в поведении Олега.

– Ах да, простите. С ним стало совершенно невозможно разговаривать, – задумчиво произнесла Полина Дмитриевна. – Вроде слушает, а сам смотрит мимо и где-то витает. А потом брякнет что-нибудь этакое… просто диву даешься. Словно мысли прочитал. Или начнет такую ерунду нести, хоть уши затыкай.

– Ну, например? – придвинулась поближе Ева.

– Про лабиринт какой-то. Его спирали будто движутся по кругу жизни и смерти и хранят в себе переходы в иной мир. Вот идешь, идешь – все, как обычно, – и незаметно оказываешься в другом мире. А потом, если снова идти, идти, так же невзначай возвращаешься обратно. И еще: Олег что-то говорил про неразгаданный отпечаток руки Мастера, который имеет лабиринт, и… как он его называл? Танец судьбы! Вам приходилось слышать что-либо подобное от здравомыслящего человека?

– Нет. Но это еще ничего не значит, – серьезно сказала Ева. – А что ваш сын имел в виду?

– Вот и я пробовала задавать ему тот же вопрос, – вздохнула Хованина. – Он тогда долго, долго смотрел на меня, словно это с моим рассудком не все в порядке, и молчал. Пять, десять минут мог безмолвствовать, а заканчивалось это одной и той же фразой: «Надо идти только вперед».

– Надо идти только вперед? – переспросила Ева.

– Да, – кивнула Полина Дмитриевна. – Это он называл ключом от лабиринта. Понимаете? Ну как мать может спокойно слышать такой бред от родного сына?

Ева не нашла что возразить. Она успокаивающе погладила женщину по руке, улыбнулась.

– Фотографии свои почти все порвал и сжег, даже детские, – продолжала жаловаться Хованина. – Где это видано? Я не выдержала, расплакалась от обиды. Что, говорю, ты наделал? Это же память была. А он отвечает – зачем, мол? Память есть цепи, которые привязывают нас. К чему, спрашиваю, привязывают?

Полина Дмитриевна сморщилась, всхлипнула.

– Что же Олег ответил?

– «Сама подумай», – так и сказал. Дескать, жизнь каждого, и твоя тоже, – подобие лабиринта, в центре которого находится смерть. Разве ты не стремишься туда? Разве не хочешь постичь эту тайну? – Хованина залилась слезами. – «Какую тайну? – спрашиваю его. Ты молодой еще, жить и жить. Тебе о смерти рано думать!» – Она осеклась и подняла заплаканные глаза на Еву. – Выходит… не рано. В самый раз было Олегу о смерти подумать. Господи-и-и! – Полина Дмитриевна вдруг прижала руки к щекам. – Ой… как же я забыла-то? Перед тем как разбиться ему, состоялся у нас странный разговор. Сын говорил, что видел в подземелье Двуликую… ну, призрак такой. У диггеров встреча с ней считается плохим предзнаменованием. Олег тогда еще решил, что в ближайшее время спускаться в тоннели не станет. Дескать, Двуликая предупреждает его о смертельной опасности. Он и Люсе Уваровой об этом говорил.

– Какие отношения связывали Люсю и Олега? – спросила Ева. – Исключительно дружеские?

– Доверительные, – поразмыслив, ответила Хованина. – По большому счету, друзей у сына не было. Приятели, единомышленники, брат Эдик, знакомые, вот, пожалуй, и все. Люся ему нравилась, по-человечески, а как женщина… не знаю. Иногда Олег звонил ей, приглашал куда-нибудь, иногда она приходила к нам. Последний раз – около двух недель тому назад. Мы сидели в гостиной, пили чай. Люся принесла абрикосовый торт и книгу о подземных тоннелях Перу. Они говорили о предназначении этих гигантских коридоров; спорили, кто и каким способом мог их построить. А главное, зачем? Как же называлась книга? «Чинкана»? Кажется, да, «Чинкана». Если не ошибаюсь, так звучит на перуанском наречии слово «лабиринт». Поручиться не могу, от горя все в голове перепуталось. Кстати…

Полина Дмитриевна замолчала на полуслове. Ева застыла в напряженном ожидании. Интуитивно она почувствовала: из уст матери Олега прозвучит сейчас нечто важное.

– Тем вечером мы поздно засиделись, – заговорила Хованина. – Сын вызвал для Люси такси. Провожая, он вышел в прихожую, помог девушке одеться. Я тоже вышла, но по выражению лица поняла, что не вовремя. Поэтому простилась с Люсей и отправилась убирать со стола. У нас в прихожей висит большое зеркало. Проходя мимо с чашками и тарелками, я невольно бросила взгляд на Люсю и Олега. Он ей что-то дал, кажется, черную папку. – Женщина взволнованно заерзала. – У меня это совершенно вылетело из головы. Олег ей отдал свою папку. Это так на него не похоже… Хотя он мог возвращать Люсе какие-то бумаги. Знаете, почему я обратила внимание на папку? – оживилась Полина Дмитриевна. – Олег сказал: «Если ничего не случится, через месяц отдашь». Может быть, он предчувствовал беду? И еще: когда Люся уже стояла в дверях, он добавил: «Ни в коем случае не заглядывай туда. Богом заклинаю!»