Москва. Октябрь

– «По велению великого князя Ивана Васильевича Петр Фрязин построил две отводные стрельницы, или тайники, и многие палаты и пути к оным с перемычками по подземелью, на основаниях каменных водные течи, аки реки, текущие через весь Кремль, город осадного ради сидения», – процитировала Люся Уварова. И добавила: – Крешкина летопись.

– Что-что? – не понял Смирнов.

Люся сидела на переднем сиденье его автомобиля, они как раз подъезжали к территории завода «Динамо».

– Крешкина летопись, – повторила она. – Источник, откуда я взяла цитату.

– Вы летописи наизусть знаете? – удивился сыщик.

– Нет, конечно. Просто Олег так часто повторял некоторые отрывки, что поневоле запомнила. Знаете, у московских подземелий одна из самых темных историй. Есть тщательно оберегаемые тайны, и эта относится к их числу.

– Князь Иван Васильевич – Иван Грозный?

– Наверное, – улыбнулась Люся. – Часть лабиринтов и тоннелей созданы при нем. Олег говорил, что подземными ходами в Москве и окрестностях изрыто все: если вы копаете землю и не натыкаетесь на один из них, значит, просто глубина недостаточна.

– Копайте глубже! – рассмеялся Всеслав. – Девиз мне подходит!

Уварова немного оживилась, охотно поддерживала разговор, шутила.

– Давайте оставим машину здесь, – предложила она, увидев детскую площадку.

Они вышли под мелко моросящий дождь. Тротуары и газоны были покрыты ковром из опавшей листвы.

– Олег дважды приводил меня сюда. А теперь его нет…

– Вы заранее договаривались о встрече? – насторожился Смирнов.

Неужели «таинственный незнакомец», с которым Хованин собирался увидеться двенадцатого сентября прошлого года у Симонова монастыря, – это Люся? Было бы обидно.

– Олег предпочитал экспромты заранее спланированным действиям, – подумав, сказала девушка. – Он жил порывами, не любил оставлять «зарубки» и поступал под влиянием сиюминутных импульсов.

– Зарубки? Что это?

– Фиксирование себя, своих мыслей, составление программ и расписаний. Даже фотографии он называл ненужными отпечатками на лице времени. Когда ему приходила в голову идея куда-нибудь пойти, он звонил или приезжал, если у меня получалось, мы отправлялись туда вместе. За город, например, на прогулку по реке, в кафе или в клуб «Ахеронт». Если я была занята, Олег не обижался.

– Так же спонтанно вы попали и в Симонов монастырь? – уточнил сыщик.

– Кажется, да. Это было… весной. Да! Цвели деревья…

– А второй раз?

– Той же весной. Только чуть позже, в конце мая. Я слишком легко оделась, и он дал мне свою куртку.

– Вы точно помните? Может быть, стояла осень?

Уварова подняла на него большие грустные глаза.

– Не-е-ет, мы приходили сюда весной. Я не могу похвастаться, что мужчины проявляют ко мне интерес. Олег был единственным, кто приглашал меня на прогулки. Эти редкие часы, проведенные с ним, я запомнила хорошо. Он умел рассказывать о Москве, о ее прошлом, как о живом существе. Знаете, как он называл городские подземелья? Утробой, которая вынашивает адские плоды.

– Мрачные внутренности большого города, – усмехнулся Смирнов. – Клоаки и трубы, где обитают гномы, оборотни и призраки. Где знаки каббалы красуются на стенах старых тоннелей, а под сырыми сводами преисподней творят свои черные дела служители сатаны.

Люся приложила ладони к горящим щекам.

– Не понимаю, вы иронизируете или говорите серьезно? – наивно спросила она.

– Я и сам не знаю. Зачем Хованин приводил вас сюда?

Девушка пожала узкими плечами, ее волосы покрылись мелкими каплями дождя. Сыщик раскрыл над ней предусмотрительно захваченный с собой зонт.

– Он не объяснял. Просто показывал мне эти места. Город так разросся! Посмотрите: разве можно представить, что здесь, на обрывистом берегу реки, посреди дубовой рощи стоял монастырь с могучими стенами и башнями, золотыми куполами, величественной колокольней? Он видел нашествие хана Тохтамыша и Куликовскую битву. А преподобный Сергий Радонежский приезжал сюда беседовать с иноками…

– Ка-а-ак? – не в силах скрыть удивления, перебил Всеслав. – Куликовскую битву? Но… каким же образом, позвольте спросить?

– Для меня это тоже было открытием, – улыбнулась Уварова. – Олег рассказал, что при прокладке заводского коллектора и других подземных работ строители находили множество костей и черепов, причем останки явно принадлежали людям молодым.

Всеслав вспомнил, как Ева читала ему выдержки из исторических книг, где речь шла о Симоновом монастыре.

– Правильно! – воскликнул он. – Всем известно, что в обители захоронили героев Куликовской битвы, но их тела привезли откуда-то из Тульской области. Тут, в церкви Рождества Богородицы, покоятся и троицкие иноки Пересвет и Ослябя.

– Бесспорно. Хотя Олег изучал летописи и сделал вывод, что привезти столько тел с поля боя было немыслимо, учитывая отсутствие скоростного транспорта, расстояние и количество погибших. Значит, если захоронение находится здесь, то и битва была неподалеку. Кстати, возможно, мы с вами стоим на могилах бывшего Симоновского кладбища! – увлеченно говорила Люся. – В этой священной земле лежат князья Мстиславские, Урусовы, Бутурлины, Нарышкины, Мещерские…

Она перечисляла славные фамилии, а листья неслышно срывались с ветвей, порхали золотистыми бабочками в сыром дождевом воздухе и падали на мокрую траву. Невесомая завеса измороси стояла над последним безымянным пристанищем представителей громких фамилий.

– Я слышал, кладбище пришло в упадок еще до революции, – блеснул эрудицией Смирнов. – Заводы, нефтяные и керосиновые склады превратили окрестности монастыря в замусоренную, задымленную слободу.

Уварова согласно кивала, посвящала его во все новые подробности. Потом она повела сыщика по длинному проходу между заводскими корпусами и постройками к западной стене монастыря.

– Тут, над рекой, Олег показывал мне остатки башни с потайным ходом. Он обрушился еще в середине девятнадцатого века. Я уже не могу найти того места, – сокрушалась Люся. – Надо было внимательнее смотреть.

Без толку побродив по руинам, девушка и Смирнов замерзли и промокли. Они все же отыскали затерянный среди динамовских цехов золотой купол церкви, вошли, постояли, ощущая непонятные горечь и стыд. Надгробия монахов-воинов, посланцев Сергия князю Дмитрию Донскому, слабо белели в полумраке. Пахло ладаном, строительной пылью, горячим воском.

– Пойдемте, я покажу вам трапезную, – шепнула Уварова и потянула Всеслава за рукав. – Ее более-менее привели в порядок.

Прогулка по монастырю затянулась. Люся перескакивала с одной темы на другую, а Смирнов все яснее осознавал, что ни на шаг не продвинулся вперед в своем расследовании.

Побыв под дождем, утомившись, они проголодались, и сыщик пригласил девушку в кафе, согреться, обсохнуть и пообедать.

За едой Люся продолжала болтать, охотно отвечая на вопросы Всеслава. Он ей понравился: вежливый, обходительный и очень красивый.

– Я не могу поверить, что Олега больше нет, – призналась она. – Кажется, он просто уехал надолго. Как это странно – умереть. Разве можно вот так взять и исчезнуть? Я не говорю о теле… гроб, похороны и все такое. Но вот Пересвет, например, – смотришь на его могилу и не веришь, что он там. Он продолжает существовать… где-то, куда мы не способны заглянуть. – Люся помолчала. – Знаете, чему меня научил Олег? Относиться к жизни как к нераскрытой тайне, которую еще познавать и познавать.

Горячий борщ со сметаной оказался вкусным, как и кулебяка, заказанная Смирновым специально для Люси. На сладкое он предложил ей попробовать гурьевскую кашу.

– А вы хорошо разбираетесь в еде, – сказала она, отдавая должное всем блюдам. – Я привыкла обедать в «Макдоналдсе» бутербродами и кока-колой. Олег тоже предпочитал перекусить где-нибудь на скорую руку.

В маленьком зале кафе, отделанном под трактир, было тепло и уютно. Печка сияла пестрыми изразцами, на буфетной стойке стояли пузатые медные самовары. К чаю подавали наколотый кусками сахар – вприкуску. Уварова восхищалась большими чашками и блюдцами на старинный манер.

– Последние две недели вы не замечали в поведении Олега каких-либо странностей? – спросил сыщик.

– Нет. Может быть, он был задумчив больше, чем обычно.

– Хованин говорил вам о своем двоюродном брате Эдуарде?

– Упоминал. Он мог часами рассказывать о подземельях, разных археологических открытиях, исторических загадках, а что касается личного… Олег был невероятно скуп на подобные откровения. Обычно люди изливают друг другу душу, делятся переживаниями, спрашивают совета. Но к Олегу это не относится. Не относилось…

– Спасибо, Люся, – скрывая огорчение, сказал Всеслав. – И за прогулку, и за беседу. Вы мне очень помогли. Если еще что-нибудь вспомните, позвоните?

– Конечно. – Она взяла листок с номером телефона Смирнова, тяжело вздохнула.

– Вас что-то смущает?

– Ничего, – Уварова покраснела, опустила глаза.

«Она говорит не все, – подумал Всеслав. – Не хочет? Боится?»

Возникшая между ними симпатия отчего-то померкла, из кафе они вышли молча, молчали и в машине, по дороге к Люсиному дому.

– Олег называл самые старые туннели «сумеречной зоной», – вдруг сказала девушка. – В них можно заблудиться во времени, оказаться в другой эпохе, попасть в параллельный мир. Вы в это верите? Диггеры обходят их стороной.

– Хованин бывал в «сумеречной зоне»?

– Он вскользь намекнул, что один раз, случайно, забрел… впрочем, я могла неправильно его понять.

* * *

Москва. Девять месяцев тому назад

Петр Данилович Корнеев вспоминал звук голоса Феодоры в телефонной трубке и озноб, прокатившийся по его телу при словах «Я согласна!» Словно они заключили друг с другом сделку или дали некий тайный обет.

– Это жена моего сына, – прошептал Корнеев. И не ощутил никакого раскаяния. – Мы просто познакомимся поближе.

Он не мог разобраться в своих чувствах к Владимиру. Такой желанный, долгожданный ребенок вырос быстрее, чем хотелось бы. И оказался непонятным, незнакомым человеком, со своим образом мыслей, своими, чуждыми отцу идеалами.

Когда жена сказала, что Владимир решил жениться, Корнеев сразу представил себе расхлябанную девицу свободного нрава или безнадежно испорченную материальными благами барышню с неуемными амбициями. Первую выбрал бы сын, вторую – мать. Они оба страдали искаженными представлениями о жизни. Хотя, возможно, это его, Петра Даниловича, вина – он развратил их деньгами, превратил в никчемных, ленивых иждивенцев. Он уделял слишком много времени работе, бизнесу и ничтожно мало – семье.

«В конце концов, из-за чего я переживаю? – успокаивал себя Корнеев-старший. – Благодаря средствам, которые я заработал, эта проблема так или иначе разрешится. Мне не придется жить вместе с молодыми, у Владимира есть дом за городом; если понадобится, я куплю им квартиру в любом районе Москвы. Будем встречаться только по праздникам и вежливо улыбаться друг другу. Это легко».

Предвидя дальнейшее развитие событий, Петр Данилович приготовился к официальной процедуре бракосочетания молодого человека из богатой семьи. Судя по всему, предстояли утомительные, нудные церемонии – знакомство с будущими родственниками, сватовство, обсуждение расходов на свадьбу, места проведения молодоженами медового месяца и прочих положенных в таких случаях вещей. Придется терпеть. Жена взяла бы основные хлопоты на себя, да здоровье не позволяет. Нанимать на самом раннем этапе управляющего сим непростым процессом – как-то неловко. Корнеев настроился на изнурительный свадебный марафон.

Однако все пошло иначе. Начало странностям положили слезы жены и ее жалобы на любимого сынулю. Володенька наотрез отказался знакомить родителей с невестой и даже не пожелал заранее сказать, кто она. Пышную многолюдную свадьбу сын решительно отверг, как и медовый месяц в Европе.

– Когда я начала настаивать, он нагрубил мне, – рыдала жена. – Мальчик как с цепи сорвался, он ничего не желает слушать. Его опоили, Петя, приворожили! Это порча! Я уже ходила к знаменитой матушке Параскеве, она обещала помочь.

Корнеев-старший старательно скрывал улыбку. Строптивость сына, его непривычная самостоятельность, вопреки ожиданиям супруги, порадовали Петра Даниловича. Владимир в кои-то веки поступает по-мужски – а сердобольная мамаша слезами обливается.

Зелья и заговоры матушки Параскевы не возымели действие, и Корнеевым пришлось принять в семью невестку Феодору, которая оказалась гораздо старше их сына. Она не подходила под категорию женщин, которых мог бы выбрать Владимир, и Петр Данилович в очередной раз убедился, что он не знает своего сына.

Феодора произвела на свекра двоякое впечатление: с одной стороны, он был поражен ее внешностью и возрастом, совершенной ее несхожестью с Владимиром; с другой – тем удовольствием, с которым он смотрел на нее, говорил с ней. Ему понравился выбор сына! Тогда как жена впала в глубочайшее отчаяние. Ей стоило героических усилий присутствовать на бракосочетании и сохранять приличия.

– Ай да Володька! – прошептал Корнеев, обнимая жениха. – Удивил ты нас! Будь счастлив.

Обнимая невесту, Петр Данилович ощутил горячий прилив крови к голове и сердечную дрожь. Хороша Феодора! Не такого она мужа достойна, как Владимир.

«Хоть я и его отец, – думал, сидя за свадебным столом, Корнеев, – а все же нет в нем твердости характера, благородства и великодушия, настоящей мужской силы. Верченый он какой-то, путаный, нервный больно, легковозбудимый и жестокий. Как я мог такого парня вырастить? И то сказать, разве я его воспитывал, учил уму-разуму? Жена постаралась! Ну, нечего теперь искать виноватых. Что имеем, то имеем».

В подарок невестке Петр Данилович приготовил опал «Жар любви», самый прекрасный камень из своей коллекции. Когда она надела ожерелье, он не пожалел, что опал теперь принадлежит ей. Драгоценности предназначены для женщин, таких, как Феодора. Она себе цены не знает!

Корнеев перевел взгляд на свою жену: суетливая, растерянная, с нелепой прической из модного салона, с безвкусным бриллиантовым колье, которое она сама выбрала в свой недавний день рождения, с огромными перстнями на коротких пальцах. Господи! Неужели его жизненный путь закончится рядом с этой претенциозной дамой? А ведь когда-то он любил ее, застенчивую девушку Сашеньку. Любил ли? Много лет прошло, много зим.

Невольно Петр Данилович погрузился в прошлое, задумался. О себе, о жене, о сыне.

Владимир нигде не работал – смешно ходить на работу, когда денег куры не клюют. Раньше, учась в институте, он мечтал поскорее его окончить и зажить в свое удовольствие. Мать его во всем поддерживала, а вот Петр Данилович иногда вставал на дыбы, требовал посещать пары и готовиться к экзаменам. Сыночку приходилось подчиняться. Отца Владимир побаивался, а из матери веревки вил. Она втихаря давала ему деньги, потакала его прихотям.

– Ты бы вникал в мои дела, – ворчал Корнеев. – Наследников-то у меня, кроме тебя, нету.

Владимир принимал его слова за шутку. Отец казался здоровым, крепким, как дуб. Изредка сердце прихватывало, но к этому все привыкли.

– Невроз, – вздыхала супруга, подавая лекарство. – Отдыхать тебе побольше надо, Петя.

Владимир ненавидел коммерцию, финансы, платежки, контракты, аудит, дилеров, поставщиков, налоги и прочие атрибуты делового мира. Его влекло творчество: пробовал написать несколько рассказов – забросил; музыка отпала из-за отсутствия слуха, танцы – из-за отсутствия рвения. Рисовать он не брался вообще – ввиду отсутствия способностей к живописи. Спорт? Кое-как Владимир научился плавать и играть в теннис, завзятым спортсменом его назвать было нельзя.

Александра Гавриловна решила женить сына и приступила к поискам невесты. Но ни одна девушка не оказывалась на поверку достойной ее мальчика. Шумиха со сватовством потихоньку улеглась, Владимир вздохнул с облегчением. Зачем обзаводиться женой, когда вокруг полно свободных смазливых девчонок?

– Они могут заразить тебя дурными болезнями, – шептала мамаша. – Безопасный секс может обеспечить только жена из хорошей семьи.

Владимир особо и не усердствовал. Темперамент ему природа дала умеренный, потребности в каждодневном сексе он не испытывал. И вообще, неодолимого влечения к женщинам не чувствовал. К мужчинам, впрочем, тоже.

К двадцати пяти годам он пришел к устойчиво мучительному состоянию: хочу то, не знаю что. Это непонятное «хочу» глодало его изнутри, как дикий зверь. Алкоголь давал временную передышку, а потом все начиналось с новой силой. На горизонте замаячили наркотики.

Петр Данилович внезапно сдал, похудел, побледнел и лег в немецкую клинику на обследование. Врачи ничего опасного для жизни не обнаружили, но Корнеев потерял прежний вкус к делам, к еде, и даже безалаберное, бестолковое существование единственного отпрыска перестало его волновать. Он на многое махнул рукой и затворился в загородном доме. Целительная природа Подмосковья, тишина и свежий воздух постепенно восстановили силы Петра Даниловича: два-три раза в месяц он стал приезжать в столицу, контролировать свой бизнес. Но былые энтузиазм и горение уже не вернулись.

Обилие денег, при полном отсутствии проблем, с ними связанных, производит в людях странные метаморфозы. При том, что человек не имеет достойной цели, страстной мечты, увлечения или таланта, богатство становится не столько благом, сколько опасностью. Развращенные заработанным чужими руками достатком бездельники либо впадают в депрессию, либо пускаются во все тяжкие, либо рискуют пристраститься к наркотикам и алкоголю. Отсутствие жизненной игры равносильно душевной апатии и смерти. Духовная энергия, лишенная направления, точки приложения сил, обращается против человека. То, что не работает на пользу, начинает подготавливать гибель.

Некогда волевой, энергичный Петр Данилович, заработавший миллионы не воровством, а собственным умом и коммерческим гением, как нельзя лучше понимал суть этого печального правила. Он старался уберечь единственного сына от падения в золотую пропасть.

Первый ребенок Корнеевых умер в младенческом возрасте, и безутешная Александра Гавриловна долго болела, оплакивая своего первенца. Отважились Корнеевы на второго ребенка только спустя десять лет. Родился мальчик. Теща и супруга тряслись над ним, пылинки сдували. Избаловали, конечно, до безобразия. Сам Корнеев к тому времени уже работал в правительственных кругах, собирался создавать свое дело. Воспитание сына легло на женские плечи.

Когда Петр Данилович заработал первый миллион, Володе исполнилось шестнадцать. Отказа парень ни в чем не знал, рос, как маленький принц, – бассейн, теннисный корт, отдых на море каждое лето, учитель английского «на дому», компьютер, гаджеты. После элитной школы поступил в МГИМО. Хотели его в Англию отправить учиться, да Володя заупрямился – не поеду, и все тут.

– Из-под маменькиного крыла вылезать не желаешь? – рассердился отец. – Дармоед! Ты же мужик, на ноги становиться пора!

Сын раздражал его своей утонченностью, рафинированностью вкусов, любовью к праздности, какой-то агрессивной ленью, претензией на исключительность.

– Ну да! Не царское это дело, деньги зарабатывать, – ворчал отец.

– Тебе мало, Петя? – кидалась защищать ненаглядное чадо жена. – Богаче всех не станешь. А денег у нас достаточно, внукам хватит!

– Деньги – дым, как приходят, так и уходят. Человек должен уметь себя обеспечить! Тогда ему никакие кризисы, никакие неурядицы не страшны. Жизнь полна сюрпризов, и далеко не всегда приятных.

– Ты ему выхлопочешь место в посольстве какой-нибудь западной страны? – спрашивала жена. – К бизнесу у мальчика склонности нет. Пусть дипломатом будет.

Петр Данилович махал рукой, в сердцах хлопал дверью, уезжал в офис – успокаиваться. Работая, он забывал о семейных проблемах.

Теперь семья отошла на второй план, как и бизнес. Корнеев-старший израсходовал в деловой гонке свой энергетический потенциал, выдохся. Возможно, его подкосила неспособность сына унаследовать достояние его рук и ума, перенять его опыт. Петр Данилович считал, что он заслужил покой и воссоединение с природой. Правда, жили Корнеевы в благоустроенном доме, но вокруг шумел лес, в низине в камышах текла речушка, на которой так хорошо было посидеть с удочкой; теплыми вечерами во дворе пели соловьи… Все сильнее тянуло сюда из многолюдной Москвы с ее нескончаемыми потоками людей и машин, с ее асфальтом и камнем. Корнеев поддерживал созданный им деловой механизм, продолжающий зарабатывать для семьи материальные блага. Правда, уже из чувства долга, а не ради удовольствия.

Женитьба сына грянула громом, нарушила затишье в жизни Корнеевых, всполошила будущую свекровь, вывела из застоя будущего свекра. Выбор Владимира поверг мать в ужас, а Петра Даниловича – в шок непонятного происхождения. Феодора с ее статной фигурой, зрелыми формами, классическим типом лица, гладко причесанными волосами, переходящими на затылке в уложенные каскадом пышные локоны, с ее безупречным вкусом во всем, начиная от макияжа и заканчивая туфлями, поразила Корнеева-старшего. Никогда бы он не подумал, что у него будет такая невестка! Что угодно мог представлять себе Петр Данилович, но Феодора превосходила его самые смелые фантазии. Она совершенно не годилась в подруги Владимиру, тем более – в любовницы. А уж в жены… Интересно, какую цель преследовала эта потрясающая женщина, вступая в брак с его сыном? Неужто меркантильную? Деньги…

Как ни странно, даже столь низменные, презираемые Петром Даниловичем мотивы замужества не умерили его восхищения Феодорой. Вскружить голову Владимиру, навязать ему свои правила игры, молниеносно женить его на себе – такое по плечу далеко не каждой представительнице прекрасного пола. А учитывая разницу в возрасте и общественном положении, сие практически невозможно.

Социальный статус Феодоры старший Корнеев безошибочно определил, глядя во время брачной церемонии на супругов Рябовых. Тем сильнее он зауважал ее. Она совершила немыслимый трюк, а Петр Данилович высоко ценил в людях авантюрные наклонности. Без них жизнь становится пресной, как церковные хлебцы.

Этот неравный брак подкосил и без того болезненную супругу Корнеева – она пряталась от знакомых, горстями глотала заграничные лекарства и по ночам плакала в подушку. К концу зимы новоиспеченная свекровь совсем расхворалась.

Погожим морозным днем, проезжая по заснеженной набережной Москвы-реки, Петр Данилович велел водителю остановиться. Он вышел из автомобиля и полной грудью вдохнул холодный бодрящий воздух. Над городом стояла розоватая дымка, солнце сияло сквозь нее замерзшим золотым сгустком, с неба бриллиантовой пылью слетали невесомые снежинки… и так сладко, так непривычно радостно встрепенулось сердце Корнеева, что он задохнулся от волнения. Волнение это вызвала у него мысль о Феодоре! Он вспомнил, что приближается важный день его жизни, когда много лет назад некто невидимый и всесильный отвел от него руку смерти…

– Мне хочется отметить это событие с ней, – прошептал Петр Данилович, представляя себе ровный чистый профиль невестки.

Корнеев считал часы до встречи: он чувствовал себя юношей, готовящимся к первому свиданию.