Потревожив мумифицированную женщину, Дэвид высвободил из неё более сильный запах — и теперь лежал, окутанный этой волной. Едкая химическая вонь по-прежнему преобладала, но больше не было и намёка на скрытый под ней органический запах: он стал настойчивым. Ему было бы легче, если бы пахло по-настоящему отвратительно, но в запахе была сладость — неприглядная сладость, приторная и пряная, — и его мутило лишь от её странности.

Он вытащил большой нож из ножен. Держал его в правой руке. Дышал ртом, чтобы не стошнило. Теперь тихо.

Дэвид сам себя не узнавал. Лёжа в укрытии за замотанными останками Изабеллы Лопес, он был себе чужим — не настолько, как тогда, когда солгал Эмили и провёл два грязных дня с актрисой, но всё же. Человеческое сердце может быть — в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть, — не менее стоическим, чем лживым, и славным в своей способности к милосердию, преданности, дружбе, нежности и любви. Одна из его возможностей, которую он никогда не исследовал: что ты сделаешь ради любви? Умрёшь? Убьёшь? Он думал, что в своей любви к Эмили уже нащупал пределы человеческой жертвенности, но задавал эти вопросы не всерьёз. Его ответы были поверхностны. Теперь он понимал: человек самосознающий и самокритичный, выросший из нарциссизма, способен принести в жертву всё ради объекта своей любви — если считает его хорошим и достойным. Не просто умереть. Не просто убить. Но убить и умереть и пойти в Ад ради своей любви — какова бы ни была цена, пусть даже заслуженная погибель. Стюарт Улрик заслуживал смерти, и Дэвид убьёт его, если сможет, — не из любви, а ради самосохранения и ради невинной девушки, которую Улрик рано или поздно заточит. Однако, обнаружив в себе эту способность, он понял и другое: он способен убить и ради Мэддисон — не просто чтобы защитить её от таких, как Улрик, но чтобы обеспечить ей безопасность, честь, счастье. В мире, где ненависти много, а любви мало, он поставит свою душу на защиту последней; и хотя общество оставляет смертную казнь убийцам — да и тех нередко оправдывает, — он не станет. Он пугал сам себя, но мог бы жить с тем, в кого превращался… если вообще сможет жить.

Выглянув поверх мумифицированного тела Изабеллы Лопес, он увидел, как на ступенях появился Улрик. Дэвид опустил голову и стал ждать.

— Святое дерьмо, — сказал Улрик, — его тайный гарем, как тот псих говорил, все туго замотаны, прямо как конфеты Tootsie Rolls.