Опустив жалюзи на окне задней двери, он сел за кухонный стол с обтянутой тканью коробкой девять на двенадцать дюймов и глубиной шесть дюймов — в ней хранилась его коллекция фотографий Эмили: одни, где она одна, и другие, где они вместе.

До двух ночей назад он годами не смотрел на эти снимки, потому что один лишь её вид причинял ему такую боль и тоску.

И вину. В ту дождливую ночь он должен был быть рядом с ней. Он подвёл её ещё до того, как подвёл её Buick. Он был негодяем и дураком. Его слабость стоила Эмили жизни и лишила его всякой надежды на счастье.

На этот раз боль и тоска — и даже вина — были не так остры, и Дэвид понимал почему. Ему хотелось верить, что мир создан по плану, этот многослойный мир бесконечных тайн; что чем-то похожим на чудо ему даруется драгоценный второй шанс. Невозможный, необъяснимый — второй шанс. Ему нужно было верить в это не меньше, чем дышать. Пусть Мэддисон Саттон была окутана загадкой, пусть она вплыла в его жизнь по морю странностей, по которому ему ещё предстояло прокладывать курс, он был уверен: она не желает ему зла. Когда всё прояснится, всё будет хорошо. Возможно, каким-то образом, пока ещё недоступным его пониманию, судьбу Эмили можно будет изменить.

Он перебирал фотографии с благоговейной нежностью; прошлое ожило и поднималось из каждого снимка, чтобы накрыть его с головой. Он долго сидел в воспоминаниях, пока в нём снова не шевельнулся знакомый страх — как бывало в прежние годы, когда он осмеливался смотреть эти фотографии: ужас от мысли, что Эмили где-то всё ещё жива, измученная и истерзанная. Её так и не нашли. Значит, нельзя было полностью исключить, что она жива — в каких-нибудь чудовищных обстоятельствах, что спустя десятилетие она всё ещё в плену и не знает передышки от страданий.

Этот ужас стал настолько невыносимым, что он убрал фотографии и закрыл коробку.

Впервые с тех пор, как звонил Айзек, Дэвид вспомнил про кастрюлю на плите. Половина воды выкипела. Лингвини так и лежали в коробке.

У раковины, когда он снова наполнял кастрюлю, стук повторился — в закрытое жалюзи окно перед ним. Мягкие, отчаянные удары мотылька о стекло.