Институт метемпсихоза располагался во внушительных размеров здании на авеню Ваграм, с подъездом, скорее напоминающим ворота феодального замка. Сюда поздно вечером и явились трое наших друзей. Швейцар проводил их в приёмную, где их приветствовал лично доктор Мопюи. Выдающийся авторитет в области психологии, он оказался маленьким крепким человеком с большой головой; чисто выбритое лицо явно свидетельствовало, что в его обладателе чудесным образом сочетаются житейская смётка и чистый альтруизм. С Мейли и Рокстоном он говорил по-французски, но с Мелоуном переходил на ломаный английский, а тот пытался боpмотать в ответ что-то по-французски. Доктор Мопюи выразил удовольствие от их визита в выражениях, на которые способен лишь истинный француз, в двух словах остановился на выдающихся способностях Панбека, галицийского медиума, а затем повёл их в подвал, где должен был состояться эксперимент. Весь облик учёного свидетельствовал о глубоком уме и проницательности, так что даже люди, мало знающие его, понимали, насколько абсурдна версия о том, будто своими знаменитыми результатами он обязан всякого рода шарлатанам.

Спустившись по винтовой лестнице, они оказались в большом зале, напоминающем на первый взгляд химическую лабораторию: полки вдоль стен были уставлены колбами, ретортами, пробирками, весами и другими приборами. Впрочем, помещение было обставлено элегантнее, нежели обычная лаборатория, а в центре располагался массивный дубовый стол, окружённый удобными креслами. На одной из стен висел большой портрет профессора Крукса, рядом – портрет Ломброзо, а между ними – чудесная картина, изображавшая один из сеансов Эвзапии Палладино. Возле стола стояла группа людей, которые тихо переговаривались. Они были так увлечены разговором, что не обратили на вошедших ни малейшего внимания.

– Трое из них – столь же почётные гости, как и вы, – сказал доктор Мопюи. – Двое других – мои ассистенты, доктор Соваж и доктор Бюиссон. Все остальные – известные в Париже лица. Прессу сегодня представляет господин Фор, заместитель главного редактора газеты «Матен». Вам, должно быть, известен вон тот высокий темноволосый человек, похожий на отставного генерала… Нет? Это профессор Шарль Рише, наш досточтимый старейшина, – он проявил большое мужество, занимаясь нашим делом, хотя пришёл к несколько иным выводам, нежели ваши, мсье Мейли. Впрочем, это не окончательный результат. Не забывайте, что нам приходится проявлять осторожность, иначе у нас могут возникнуть неприятности с Церковью, которая всё ещё очень влиятельна в нашей стране. Господин с аристократической внешностью и высоким лбом – граф де Граммон. Седобородый господин с головой Юпитера – Фламмарион, астроном. А теперь, господа, – сказал он, повысив голос, – если вы соблаговолите занять свои места, мы можем приступать.

Все расселись вокруг стола, наши англичане – поближе друг к другу. В одном конце возвышался большой фотоаппарат, на столике рядом обращали на себя внимание два цинковых ведра. Заперли дверь и отдали ключ профессору Рише. Доктор Мопюи поместился с краю стола; возле сел невысокий лысый человек средних лет, с усами и необыкновенно умным лицом.

– Возможно, кто-то из вас не знаком с мсье Панбеком, – сказал доктор. – Позвольте мне его представить. Господа, мсье Панбек любезно разрешил нам воспользоваться его удивительными способностями для научных целей, за что все мы бесконечно ему благодарны. Ему сорок семь лет, у него хорошее здоровье, хотя имеется предрасположенность к нейроартритам. Нами отмечены несколько повышенная возбудимость нервной системы и усиленные рефлексы при нормальном кровяном давлении. Сейчас его пульс – семьдесят два удара в минуту, но в состоянии транса достигает ста. На руках и ногах у него обнаружены сверхчувствительные зоны. Поле зрения и зрачковая реакция нормальные. Вот, пожалуй, и всё, что я могу сообщить.

– Могу добавить, – подал голос профессор Рише, – что этот человек отличается как физической, так и духовной чувствительностью. Панбек – очень впечатлительный и эмоциональный человек; в душе он поэт и потому не лишён некоторых маленьких слабостей, если их можно так назвать, которыми в придачу к таланту наделён каждый поэт. Великий медиум – это то же, что и великий художник, и к нему следует относиться соответственно.

– Господа, мне сдаётся, он готовит вас к худшему, – с широкой улыбкой заметил медиум под одобрительный смех собравшихся.

– Мы собрались здесь в надежде, что замечательные материализации, которые мы могли наблюдать в прошлый раз, появятся вновь, причём в таком виде, что мы сумеем получить объективное их изображение на снимке. – Доктор Мопюи говорил своим суховатым, лишённым эмоций голосом. – В последнее время эти материализации принимали крайне необычные формы, поэтому прошу собравшихся подавить в себе чувство страха, сколь странными они бы ни показались, поскольку нам в высшей степени необходима спокойная обстановка и здравый смысл. А теперь выключим верхний свет и оставим лишь очень слабую красную лампочку – до тех пор, пока обстоятельства не позволят нам усилить освещение.

Светом управлял со своего места сам доктор Мопюи. На мгновение всё погрузилось во тьму, а затем в углу зажёгся слабый красный огонёк, позволявший разглядеть лишь смутные очертания людей за столом. Музыки не было, как не было вообще религиозного настроя. Переговаривались все шёпотом.

– Разительно отличается от ваших английских сеансов, – сказал Мелоун.

– Да, весьма, – согласился Мейли. – У меня такое ощущение, что сейчас мы слишком беззащитны перед лицом того непознанного, что может явиться нам во время сеанса, а зря. Они не сознают опасности.

– Что же нас подстерегает?

– Видите ли, это всё равно что сидеть на берегу озера, не зная, что таится в нём – безобидные лягушки или кровожадные крокодилы. Нельзя предвидеть хода событий.

Эти слова услышал профессор Рише, который блестяще владел английским.

– Я знаком с вашей точкой зрения, мистер Мейли, – вмешался он, – и не подумайте, что я не принимаю её в расчёт. Некоторые факты, свидетелем которых был я сам, заставляют меня оценить ваше сравнение относительно лягушек и крокодилов. В этой самой комнате я видел существ, которые, если привести их в ярость, сделали бы наши опыты крайне опасными. Я разделяю ваше мнение, что дурные люди, оказавшись среди нас, могут привлечь в наш кружок злых духов.

– Мне приятно слышать, сэр, что вы постепенно переходите на наши позиции, – сказал Мейли, поскольку он, как и другие, считал Рише одним из мировых авторитетов.

– Допустим, перехожу, но не беру на себя смелость сказать, что уже полностью их разделяю. Скрытые возможности воплощённого духа могут быть столь неожиданными, что бесполезно даже строить догадки относительно их пределов. Как старый материалист, я сражаюсь за каждую пядь земли, хотя должен признать, что уже оставил несколько рядов своих укреплений. Насколько я понимаю, мой выдающийся друг Челленджер всё ещё держит оборону на передовых рубежах.

– Да, сэр, – начал было Мелоун, – и всё же я не оставляю надежды…

– Тише! – нетерпеливо воскликнул Мопюи.

Воцарилась полная тишина. Затем словно что-то беспокойно заметалось и послышался странный хлопающий звук.

– Птица! – раздался благоговейный шёпот.

Снова наступила тишина, а затем вновь возникло некоторое движение и раздались нетерпеливые хлопки.

– У вас всё готово, Рене? – спросил доктор.

– Всё.

– Тогда снимайте!

Комнату озарила вспышка, и взорам присутствующих открылось удивительное зрелище: медиум склонился над столом, уронив голову на руки – он был явно погружён в транс, – а на его округлых плечах сидела огромная хищная птица, сокол или орёл. На какое-то мгновение картина, словно на фотографии, застыла у всех на сетчатке, а затем вновь наступила темнота, если не считать двух красных лампочек, поблёскивающих в углу, будто глаза какого-то злого демона.

– Ну и ну! – едва мог вымолвить Мелоун. – Вы видели?

– Крокодил из озера, – сказал Мейли.

– Но вполне безобидный, – добавил профессор Рише. – Эта птица уже не раз прилетала к нам. Она лишь хлопает крыльями, в чём вы сами могли убедиться, а в остальном активности не проявляет. У нас может появиться куда более опасный гость.

Вспышка света, конечно же, разрушила эктоплазму, и пришлось всё начинать сначала. Прошло минут пятнадцать, как вдруг Рише тронул Мейли за руку:

– Не ощущаете ли вы какого-нибудь запаха, мсье Мейли?

Мейли принюхался:

– Да, конечно, – чем-то напоминает наш Лондонский зоопарк.

– Есть и другая, более простая аналогия. Приходилось ли вам находиться в натопленной комнате вместе с мокрой собакой?

– Верно! – ответил Мейли. – Очень точное сравнение. Но где же собака?

– Это не собака. Минуту терпения, и вы сами всё увидите.

Запах усилился; он уже наполнил всю комнату. Тут вдруг Мелоун ощутил возле стола какое-то движение и в тусклом свете красного фонаря разглядел очертания уродливой, полусогнутой и корявой фигуры, отдалённо напоминавшей человеческую: её силуэт отчётливо выделялся на фоне светового пятна. Существо было большим, неуклюжим, с круглой головой, короткой шеей и здоровенными, мощными плечами. Не разгибаясь, оно медленно шло по кругу, затем остановилось, и тут кто-то вскрикнул – это был возглас удивления, к которому явно примешивался страх.

– Не бойтесь, – успокоил тихий голос доктора Мопюи. – Это питекантроп. Он совершенно безобиден. – Будь это кошка, случайно оказавшаяся в комнате, он и то вряд ли говорил бы более спокойно.

– Ну и когти у него, а между тем он трогает меня за шею! – послышался крик.

– Да это он так ласкается.

– Я готов уступить вам свою долю его ласки. – В голосе говорившего звучала дрожь.

– Только, ради бога, не отталкивайте его! Мало ли к чему это может привести. Сейчас у него хорошее настроение, но он, как и все мы, далеко не ангел.

Существо возобновило своё медленное движение. Теперь оно обогнуло стол и остановилось возле наших троих друзей. Затылком они чувствовали его порывистое дыхание. Внезапно лорд Рокстон вскрикнул от отвращения.

– Спокойно, не волнуйтесь! – приказал Мопюи.

– Оно лижет мне руку! – не мог успокоиться Рокстон.

В следующее мгновение Мелоун почувствовал, как косматая голова вклинилась между ним и лордом Рокстоном, – левой рукой он мог дотронуться до длинных жёстких волос. Потом существо повернулось к нему, и ему стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не отдёрнуть руку, когда длинный мягкий язык коснулся её. Затем существо исчезло.

– Ради бога, скажите, что это такое? – спросил Мелоун.

– Нас просили его не снимать – вспышка света могла бы вызвать у него ярость. Таково было указание, переданное нам через нашего медиума. Мы можем лишь предположить, что это был либо обезьяноподобный человек, либо человекообразная обезьяна. Однажды мы уже видели это существо, причём намного отчётливее, чем сегодня. Его морда напоминает человекообразную обезьяну, но лоб у него прямой; лапы длинные, ладони большие, тело покрыто волосами.

– То, что показывал нам Том Линден, было гораздо интереснее! – шёпотом произнёс Мейли, но Рише услышал его слова.

– Мы должны изучать природу во всём её многообразии, мистер Мейли, – сказал он. – И не наше дело – выбирать. Что ж, по-вашему, мы должны описывать только цветковые растения и оставить в стороне грибы?

– Но вы, по крайней мере, признаёте, что это опасно?

– Рентгеновские лучи тоже опасны. Вспомните, сколько несчастных поплатились здоровьем, прежде чем человечество осознало эту опасность! И всё равно через это необходимо пройти. Так же и здесь – мы даже не знаем ещё, что совершаем, но если сумеем доказать, что этот питекантроп может являться к нам из мира невидимого и таким же образом исчезать, то мир науки настолько обогатится, что пусть даже это чудовище изорвёт нас на куски своими ужасными когтями, нам всё равно следует продолжать наш эксперимент!

– Порой наука перерастает в подвиг, – изрёк Мейли, – никто не станет этого отрицать. И всё же я слышал мнение ваших учёных мужей, которые опасаются, что мы рискуем рассудком, пытаясь вступить в контакт с миром духов. Что ж, ради человечества можно пожертвовать не только рассудком, но и жизнью. Почему бы нам не внести такой же вклад в его духовный прогресс, какой они вносят в его материальное развитие?

Тут включили свет – перед центральным экспериментом этого вечера было решено устроить небольшой перерыв. Собравшиеся разбились на группы, вполголоса обсуждая недавние события. Сейчас, при взгляде на эту уютную комнату и её современное убранство, трудно было себе представить, что ещё минуту назад здесь были странная птица и крадущийся осторожной поступью монстр. Но они действительно им не пригрезились – это убедительно доказал фотограф, которому было позволено выйти из комнаты. Теперь он ворвался назад возбуждённый, оживлённо размахивая пластиной, которую уже успел проявить. Он поднёс её к свету, и на ней можно было вполне отчётливо различить и лысую голову медиума, упавшую на руки, и зловещий силуэт, нависший над ним. Доктор Мопюи в восторге потирал маленькие пухлые ручки: как и всем первопроходцам, ему здорово досталось от парижской прессы, поэтому каждое новое явление становилось ещё одним доводом в его защиту.

– Nous marchons! Hein! Nous marchons![50] – без конца повторял он, а Рише, погружённый в собственные мысли, механически отвечал:

– Oui, mon ami, vous marchez![51]

Маленький галициец угощался бисквитом, запивая его красным вином. Мелоун подошёл к нему, и тут выяснилось, что тот бывал в Америке и немного говорит по-английски.

– Вы не устали? Это вас не выматывает?

– Да нет, не очень. Всего два сеанса в неделю. Это моя норма, а больше доктор и не разрешит.

– Вы что-нибудь помните?

– Словно всё происходило во сне – какие-то обрывки.

– А вы всегда обладали такими способностями?

– Да, ещё с детства. И мой отец, и дядя – помню их разговоры о видениях. А я часто уходил в лес, и причудливые звери собирались вокруг. Я был просто поражён, когда узнал, что другие дети их не видят.

– Est-ce que vous êtes prêts?[52] – спросил доктор Мопюи.

– Parfaitement[53], – ответил медиум, стряхивая крошки.

Доктор зажёг спиртовку, расположенную под одним из вёдер:

– Сейчас мы вместе проведём эксперимент, который раз и навсегда убедит мир в том, что подобные формы эктоплазмы существуют. Можно спорить об их происхождении, но отныне никто не будет ставить под сомнение сам факт их существования, если только мой план не сорвётся. Но прежде я расскажу, зачем мне вёдра. В этом, которое я сейчас разогреваю, плавится парафин, в другом находится вода. Должен пояснить для тех, кто впервые на нашем сеансе, что все образы, вызываемые Панбеком, появляются в определённой последовательности и сейчас настал час старика. Сегодня мы ждём его с особым нетерпением, – надеюсь, мы сможем обессмертить его в истории изучения метемпсихоза. А сейчас я возвращаюсь на место и включаю красный свет третьей степени, который позволяет лучше видеть происходящее.

Теперь фигуры сидящих за столом вырисовывались более чётко. Голова медиума снова склонилась вниз, и по его громкому храпу можно было определить, что он впал в транс. Все повернулись к нему, поскольку в этот момент начался процесс материализации: сперва вокруг его головы появилась некая игра света, какая-то туманная дымка, затем, чуть поодаль, возникло волнение, словно колыхалась белая прозрачная ткань. Дымка стала плотнее, потом она словно слилась с колебанием ткани. Потом наметились контуры, и видение приобрело чёткие очертания. Появилась голова, плечи, из них выросли руки. Да, не было ни малейшего сомнения – за стулом медиума стоял человек, старик. Он медленно вертел головой из стороны в сторону. Казалось, он смотрит на собравшихся в растерянности, спрашивая себя: «Где я и зачем я здесь?»

– Он не говорит, но всё слышит и понимает, – пояснил доктор Мопюи, глядя на видение через плечо. – Мы собрались здесь, мсье, в надежде, что вы поможете нам в одном очень важном эксперименте. Можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество?

В знак согласия фигура кивнула головой.

– Крайне вам признательны. Надеюсь, вы сможете обрести полную силу и оторваться от медиума.

Фигура вновь кивнула, но с места не сдвинулась. Мелоуну показалось, что с каждой минутой она становится всё плотнее. Журналист мельком взглянул на лицо: без сомнения, это был старик – с хмурым выражением, длинным носом и смешно выпяченной нижней губой. Внезапно резким движением старик отделился от Панбека и сделал шаг в сторону.

– Итак, мсье, – отчётливо, в присущей ему манере произнёс Мопюи, – надеюсь, вы видите цинковое ведро, стоящее слева. Не соблаговолите ли подойти и опустить в него правую руку?

Фигура приблизилась к столу. Вёдра, казалось, заинтересовали её, поскольку некоторое время она с интересом их рассматривала, затем опустила руку в то, на которое указал доктор.

– Великолепно! – воскликнул Мопюи, голос его дрожал от возбуждения. – А теперь, мсье, могу я попросить вас опустить ту же руку в ведро с холодной водой?

Фигура повиновалась.

– А теперь, мсье, наш эксперимент увенчается полным успехом, если вы положите руку на стол и оставите её там, а сами дематериализуетесь и вернётесь в свою среду.

В знак согласия фигура кивнула, а затем прошла к столу, наклонилась, вытянула руку – и исчезла. Тяжёлое дыхание медиума начало выравниваться, и он зашевелился, словно просыпаясь. Мопюи включил верхний свет и от радости всплеснул руками, издав при этом громкий крик, в котором слились удивление и восторг.

На блестящей полированной поверхности стола лежала аккуратная желтовато-розоватая парафиновая перчатка, широкая в кисти, узкая в запястье, два пальца прижаты к ладони. Мопюи был вне себя от счастья. Он отломил от запястья маленький кусочек воска и протянул своему ассистенту, который пулей вылетел из комнаты.

– Это был заключительный аккорд! – вскричал он. – Ну, что они теперь скажут! Я обращаюсь к вам, господа. Все вы видели, что произошло. Может ли кто-либо из вас разумно объяснить происхождение этой парафиновой формы, если не отталкиваться от того, что она появилась в результате дематериализации находившейся в ней руки?

– Лично я иного объяснения не вижу, – ответил Рише, – но вам придётся иметь дело с людьми косными и предубеждёнными. Даже не сумев это опровергнуть, они демонстративно проигнорируют сей факт.

– Здесь присутствует пресса, а она представляет общественность, – заметил Мопюи. – В частности, английская пресса – в лице мсье Мелоуна. – Он перешёл на ломаный английский. – Можете ли вы это каким-то образом объяснить?

– Нет, – признался Мелоун.

– А вы, мсье? – обратился Мопюи к представителю «Матен».

Французский журналист пожал плечами.

– Для нас, имевших честь здесь присутствовать, всё было в высшей степени убедительно, – сказал он, – и всё же, боюсь, вам придётся столкнуться с трудностями. Толпе невдомёк, с какой тонкой материей имеют дело спириты. Люди скажут, что медиум принёс форму с собой и положил на стол.

Мопюи торжествующе захлопал в ладоши: вошёл ассистент и передал ему какой-то листок.

– Ваши возражения уже устранены! – вскричал он, размахивая листком. – Я предвидел их, поэтому подмешал в парафин немного холестерина. Вы все, наверное, видели, что я отломил от слепка небольшой кусок. Это было необходимо для химического анализа. Теперь он произведён. Вот его результаты, из которых следует, что холестерин обнаружен.

– Великолепно! – воскликнул французский журналист. – Вы сделали невозможными последние сомнения! Но что же дальше?

– Мы можем сколько угодно раз повторить наш эксперимент, – ответил Мопюи. – Я приготовлю целую серию таких слепков, причём иногда это будут слепки кулаков, а иногда – кистей. Затем я закажу гипсовые оттиски – закачаю гипс внутрь слепка. Хотя он очень хрупок, но это возможно. Когда у меня будут десятки таких оттисков, я разошлю их по городам и весям – пусть люди своими глазами увидят результаты наших экспериментов. Неужели после этого они смогут усомниться в их достоверности?

– Не стоит слишком надеяться, мой бедный друг, – сказал Рише, кладя руку на плечо энтузиаста. – Вы ещё не осознали до конца, насколько велика человеческая vis inertiаe[54]. Но, как вы верно заметили, vous marchez – vous marchez toujours[55].

– И наше движение подчинено определённой логике, – подхватил Мейли. – Постоянно возрастают наши шансы помочь человечеству понять его и принять.

Рише улыбнулся и покачал головой:

– Как всегда, переходите на трансцендентальные материи, мсье Мейли. Как всегда – пытаетесь ухватить больше того, что видит глаз, и превращаете науку в философию! Боюсь, вы неисправимы. Полагаете, ваша позиция разумна?

– Профессор Рише, – ответил Мейли серьёзным тоном, – я бы хотел услышать ваш ответ на тот же вопрос. Я глубоко почитаю ваш талант и ценю вашу осторожность, но разве вы не видите, что входите в противоречие с самим собой? Теперь вы признаёте – не можете не признать, – что наделённое разумом видение в человечьем обличье, состоящее из вещества, которое вы сами называете эктоплазмой, может передвигаться по комнате и исполнять просьбы, в то время как медиум находится без чувств у вас же на глазах, и в то же время не решаетесь согласиться с тем, что дух существует объективно, независимо от тела. Разве это разумно?

Рише вновь с улыбкой покачал головой. Проигнорировав вопрос Мейли, он повернулся к доктору Мопюи, поздравил его с успехом и откланялся. Через несколько минут все разошлись, а наши друзья взяли такси и отправились к себе в гостиницу.

Мелоуна всё увиденное просто потрясло, и он полночи провёл за письменным столом, составляя подробный отчёт для Центрального агентства новостей с упоминанием имён тех, кто стал свидетелем эксперимента, – имён, слишком почитаемых, чтобы их можно было заподозрить в невежестве или обмане.

«Это, безусловно, станет поворотным пунктом в истории науки, который откроет новую эру», – возбуждённо думал он.

Однако, открыв двумя днями позже ведущие лондонские газеты, он обнаружил колонку о футболе, колонку о гольфе, целую страницу, посвящённую курсу акций, большую серьёзную статью в «Таймс» о повадках чибисов – и ни одного упоминания о тех чудесах, свидетелем которых он стал. Мейли рассмеялся, увидев его разочарованное лицо.

– Мир сошёл с ума, господа, – сказал Мелоун. – Мир обезумел! Но это ещё не конец.