Оторванный струп с лица Ардена Кувера лежит в раковине в ванной – розоватый, весь какой-то перекрученный, будто раздавленный червяк на тротуаре, выползший после дождя.

Белизна фарфора ставит акцент на цвете крови – делает ее чересчур яркой, избыточно алой, неестественной в своей насыщенности, почти что блистающей. Каким-то таким цветом красят искусственные вишни в декоративных композициях из пластмассовых фруктов.

Арден поднял взгляд к своему текучему отражению в зеркале. В его огромных, залитых пустотой зрачках расцветали галактики чистого ужаса, манящие его своими пронзительными воплями в безразличной космической пустоте. В месте, где кожи совсем не осталось, из раны на щеке стекало красное в желтых вихрящихся прожилках. Арден подался вперед, всмотрелся в зеркало – от его дыхания поверхность не запотевала. Пальцы, поднесенные им к лицу, отчего-то показались слишком длинными, истонченными, как паучьи лапки. Пальцы ухватились за еще один струп на лбу – тот отошел без намека на боль и спланировал в раковину. Ужасно долго этот кусок кожи планировал, целую вечность. А вот кровь и гной почти сразу хлынули наружу, запачкав Ардену лицо – и почему-то миновав глаза, оставив ему возможность все это видеть. Он наблюдал, как струп скользит по запачканной раковине, голося на неуловимой частоте, а потом – морщась, кукожится в забитом сливном отверстии. Это, похоже, конвульсии, потому как частота вещания струпа смолкает – и нахлынувшая тишина пробирает Ардена до самого мозга костей.

Вытерев лицо полотенцем, он вышел из ванной. Его крошечная общажная комнатка вдруг показалась безмерно просторной. Стены вибрировали от чьего-то потустороннего дыхания. С кровати на него уставилась голая девушка – у нее не оказалось лица, только гладкая, без всяких выступов кожа обтягивала череп. Когда Арден прищурился и присмотрелся к ней, то понял, что лицо все-таки есть, просто оно размыто, как бы «забито» пикселями.

– Кажется, я перебрал с кислотой, – поделился он с ней.

Девушка в маске из битых пикселей наклонила голову. Что-то за этой ее маской будто бы слегка шевельнулось – Арден практически уловил зримую перемену, – но потом все стало как прежде.

– Ого, – протянула она. – А меня пока не торкнуло. Как ощущения? Нехило заносит?

Арден подошел к комоду и достал сигарету из пачки «Кэмел». Прикуривая, он чувствовал себя неуклюжим, неловким. Руки повиновались с трудом, будто он превратился в сломанного робота. Он повернулся к безликой девушке лицом и спросил:

– Как я выгляжу? Со мной же все, ну… нормально?

Он буквально ощутил, как по его телу скользит ее тяжелый, испытующий взгляд.

– Ну да, – вынесла она наконец вердикт, непомерно растягивая последнюю «а». – Если не обращать внимания на эти стремные порезы у тебя на морде… но не думаю, что кто-то еще их увидит. Ты чем вообще занимался в ванной?

– Я… ну… я не знаю, что сказать, честно. – Он уставился на руку с сигаретой. Кожа на ней показалась ему рыхлой, будто у мертвеца. Похоже, она продолжала отслаиваться по всему телу. Арден рассеянным движением оторвал кусок, поднес к лицу, чтобы получше рассмотреть. Оказалось, на коже запечатлелось миниатюрное личико девушки – рот раззявлен в беззвучном крике, из глаз струятся черные, как тушь, слезы. Может быть, оно принадлежало той особе на кровати? Наверняка сказать нельзя – он не мог вспомнить, как она выглядела. Он, собственно, даже имени ее не знал.

Арден скомкал кусочек кожи в кулаке и положил его на комод. Он поднес сигарету ко рту. Кровь с руки заляпала фильтр. Вкус металла с гранатовым оттенком дополнил никотиновую тинктуру, и результат оказался почти что приятным для языка.

– Знаешь, порой кажется, будто с тобой реально что-то не в порядке, – заметила девушка.

Арден закрыл глаза и стиснул зубы – да так, что два коренных тут же треснули и выпали. Он сплюнул осколки вместе с кровью на ковер, где те влились в развеселую пляску розовых призматических огоньков.

– С чего такие выводы? – спросил он, не в силах понять, звучит его голос раздраженно или равнодушно. Нормальные человеческие эмоции, судя по его ощущениям, ушли в отгул.

– Ты в последнее время какой-то понурый стал, печальный, – сказала девушка. – Будто бы с миром связь потерял.

– Давай только без «связей» обойдемся, хорошо? Никто из нас ничем не связан.

Ее голова чуть колыхнулась вверх и в сторону, будто она закатила глаза… которых Арден сейчас не видел.

– Ты слишком серьезно отнесся к той чорановской[8] писанине, заданной нам.

Арден прикусил губу. Под напором та размякла, разошлась – кровь стала стекать вниз по подбородку, но боли все так же не было.

– Я собираюсь стать дипломированным специалистом по философии, – заявил он.

– А, ну ладно. Тогда – да, тогда ты просто перебрал с кислотой.

От этих ее слов, произнесенных с легкой насмешкой, кровь в венах Ардена забурлила и завыла – частично все еще вырываясь фонтанами из зияющих на его теле ран, – и он процедил:

– Ага, я переборщил, знаю. Но это не имеет никакого отношения к моей специальности. – Ладони сами собой превратились в кулаки – он сам не знал, с чего вдруг; это явно нельзя было назвать нормальной эмоциональной реакцией.

– Да успокойся ты, – фыркнула девушка. – Чего напрягся так? Иди ко мне.

– Я не напрягся, – парировал Арден. – Я расслаблен как никогда.

– Иди ко мне, – повторила она.

Арден раздавил сигарету в пепельнице в форме сердца на комоде. Он пошел к девушке с пассивной покорностью, словно проскользнув вперед по рельсам. Он вылез из трусов, и вместе с ними слезли полоски плоти из его худых ног – и повисли на резинке. Потные объятия девицы на постели в следующую секунду затмили для него весь мир. Арден вошел в нее, и они стали двигаться вместе – медленно, как две пластинки на неспешных оборотах.

Ее руки скользили по его коже, заставляя ее отслаиваться от тела и с дисгармоничными воплями сползать с кровати. Оказавшись на полу, струпья принимались слепо и судорожно подыскивать местечки поукромнее, куда можно было бы забиться и прекратить неправомерное свое существование. Кровь хлестала по телу девушки. Простыни пропитались красным, стали липкими; они хлюпали под их телами, как мокрые половые тряпки. Девушке, казалось, было все нипочем, но, может, Арден чего-то не понимал – у нее ведь не было лица, поди пойми, что у такой на уме.

Когда все закончилось, они оба развалились на мокрой постели, дыша одновременно со стенами. Скользя руками вверх и вниз по телу, гостья Ардена размазывала по себе его кровь, словно какой-то лосьон – впрочем, может, в ее сознании это реально был лосьон. Аромат бойни, тошнотворно-металлический, пропитал воздух и забил ему всю носоглотку.

– Тебе, наверное, лучше уйти, – наконец сказал Арден девушке. Его голос звучал глухо и сдавленно – будто не свой, не родной. – Мне тебе больше нечего предложить. – Сказав это, он смежил веки.

– Уйти? Куда? – непонимающе спросила гостья. Арден чувствовал, как пристально она смотрит на него сейчас своими мутными незрячими глазами сквозь пиксельную маску. – Да и зачем? Я не хочу оставаться одна.

– Ты уже одна. Каждый человек – одиночка.

«Кроватный расклад» ощутимо поменялся, когда девушка встала; невидимые энергии заструились по новым руслам. Пружины матраса жалобно взвизгнули.

– Блин, – бросила девушка, – у тебя и впрямь фляга слегка посвистывает, в курсе? Лучше всерьез подумай, не сходить ли к мозгоправу провериться…

– Ну что ты такое говоришь. Психиатров больше нельзя называть «мозгоправами».

– Ты мне указывать будешь, кого и как звать? Это не делает тебя лучше других, дружок.

– Этика важна. Ничего другого у нас, можно сказать, не осталось теперь… я серьезно.

На это девушка ничего не ответила. Арден слушал, как она одевается, слышал, как тихо открывается и закрывается дверь комнаты в общежитии. Последовавшее за этим беззвучие не принесло утешения, которого он так ожидал. Некоторое время он лежал, глядя на пляшущие узоры на потолке, потом встал и натянул одежду на свое кровоточащее, распадающееся тело. Стоило как минимум пойти проветриться.

В коридоре он проходил мимо студентов, которые не обращали на него внимания. Ни у кого из них не было лиц, и поэтому невозможно было понять, беспокоит ли их след из крови и кожи, который он оставлял на полу. Арден остановился возле общей зоны, где в кресле сидел человек в костюме маскота университета – медведя Беркли. Огромные глаза медведя сверлили Ардена, и он не мог решить, кажутся ли они ему печальными или исполненными ненависти; черная ухмыляющаяся медвежья пасть мало что могла в этом вопросе подсказать. Его желтый «джерси»-оверсайз был весь в алых брызгах и потеках, очертания которых дрожали и искажались. Арден уставился на одежонку медведя, ставшую телеэкраном для странных алых трансляций, и внял образам поразительной жестокости: подростков расчленяли и подвешивали за ноги к высоким стропилам, женщин побивали дубинками солдафоны в пунцовом, целые города ярко полыхали, пожираемые огнем, освежеванных кошек и белок вывешивали на просушку тушек на какой-то красной полянке в кровавом лесу. Арден внимал этим гипнотизирующим картинам, но вот медведь встал с кресла и затопал к нему – и тогда, стряхнув оцепенение, он метнулся в сторону, к дверям, и выбежал на улицу под упругий серебристый дождь.

Не имея в голове никакой цели, Арден начал кружить по кампусу туда-сюда. Кроссовки издавали странные звуки на мокрой траве. Когда он засунул руки в карманы джинсов, от трения кожа на пальцах начала шелушиться, протираясь до самых костяшек. Он не чувствовал, как по нему колотит дождь, – но знал, что влага с небес превращает его плоть в мокрое тесто, тяжкими комьями осыпающееся с костей. Ему приходилось то и дело вытирать кусочки своего лица и спутанные, обволошенные клочки кожи головы с плеч и лацканов пиджака.

«Интересно, смогу ли я это все пережить», – отстраненно задумался Арден, стараясь не обращать внимания на зловещий шепот белок, тусующихся на деревьях. Зверушки, похоже, следовали за ним по пятам, перепрыгивая с ветки на ветку у него над головой.

«А если и переживу – что же от меня останется?»

Он силился разглядеть лица других студентов, прятавшихся под зонтиками и накидками, искавших, где укрыться от дождя, – но оставался все так же слеп. Все они в его глазах походили на ту девушку – размытые, пикселизированные, лишенные самости.

«Возможно, – подумал он, – я никогда больше не смогу видеть лица». В этой мысли было что-то утешительное. Невосприимчивость к различиям – не так уж и плохо; ни уродство, ни, тем более, красота больше не смогут искривить вектор его суждений о чем-либо и о ком-либо. Вот она, идеально выведенная формула равенства и братства – в стирании всех отличительных характеристик.

«Кажется, я перебрал с кислотой», – сказал он той девушке. Но, возможно, он ошибся. Возможно, он принял как раз столько, сколько требуется.

Он снова увидел медведя-маскота – тот стоял за деревом, наполовину скрытый блестящим от дождя стволом. Он держал что-то красное и сочащееся в своей отставленной лапе. Нарочито медленно он подавался вперед, навстречу, как бы протягивая Ардену ту красную штуковину в качестве подношения. Несмотря на желание убежать, Арден подошел ближе и присмотрелся к тому, что ему предлагалось.

Какой-то орган, похоже, – с темной, почти багровой сердцевиной в форме луковицы. Его верхняя часть сужалась и переходила в крыловидные отростки, которые вяло свисали по обе стороны от медвежьей лапы. От нижней части органа тянулась розоватая трубка, смахивающая на хобот тапира.

«Значит, сердце, – подумал Арден, – человеческое сердце». Но потом он подошел ближе и понял, что никакое это не сердце – это была матка.

Центральная часть органа запульсировала, засветилась.

Затем матка в ладони медведя Беркли разверзлась, выплеснув кровь и извергнув струйку яркого оранжевого света. Из кровоточащего отверстия выпростался покрытый кровью мужской половой орган. Вот только головка у этого органа венчалась огромной пастью, утыканной снизу доверху острыми зубами, и из пасти этой показывался то и дело длинный вилообразный язык, будто пробующий на вкус атмосферу этого нового для него мира. Член-чудовище склонился в сторону Ардена – и кусачая челюсть раскрылась, давая дорогу новому дисгармоничному крику.

Арден чувствовал, как от звука скрежещут оголившиеся кости его скелета. В сознании у него вспыхнули слова ДОМИНИРОВАТЬ и ПОТРЕБЛЯТЬ, покрытые темной вязкой массой. Клыкастый рот монстра искривился в злобной ухмылке.

Надо было, конечно, уносить ноги, но на Ардена накатила внезапная волна усталости. Он сел в мокрую траву, прямо на ошметки плоти, сползшие с его остова. Свой взор он устремил в мрачные небеса, где клубились облака цвета кочегарного угля, мало-помалу собирающиеся в осмысленную фразу ПОТРЕБЛЕНИЕ ЖДЕТ ВАС ВСЕХ. Арден долго смотрел на эти слова – капли дождя успели собраться в его глазах и теперь стекали по оголенным руинам его лица.

И тогда он прошептал, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому бы то ни было еще:

– Я больше не знаю, что я такое. И куда мне податься теперь – я тоже не знаю…