Парнишка, дико вращая всеми своими шестью выпученными глазами, указывает на даму в клетке – и кричит:

– Вот эту, вот эту хочу!

Остальные узники в этот момент облегченно выдыхают. Они не понимают, что сказало существо перед ними, – их уши улавливают лишь какие-то грубые щелчки и рокот. Но отбор на их глазах проходил уже не раз, и они уже знают, что к чему. Они стараются обособиться от той, на кого пал выбор парнишки, скучившись в углу и следя за женской особью с невысказанным сочувствием. В их взглядах так и читается немое «прости».

Женщина бросает взгляд на своих товарищей по заключению, а затем устремляет взор на парнишку. Ей, естественно, невдомек, что это мальчик; для нее это монстр трех футов высотой со слишком большим количеством глаз и конечностей. По его рыбьей шкурке стекают капли серо-зеленой слизи. Он находится в окружении двух других существ, подобных ему, но уже совсем другого размера; каждое – выше восьми футов и обладает еще большим числом глаз и разнообразных отростков, чем особь поменьше.

Женщина не знает, где она находится. Буквально прошлой ночью она поджидала клиента на стоянке «Сэйфвей», когда небо разверзлось и все ее тело окутал безумно яркий свет. Наутро она очнулась в клетке. Она попросила остальных рассказать ей, что происходит, но те только с грустью смотрели на нее – и молчали.

Увидев этих существ впервые, женщине захотелось закричать. Это было бы естественной реакцией, но опыт жизни в мире, где верховодят мужчины, заставил ее не проронить ни звука. Кроме того, обстоятельства ее пленения, какими бы непонятными ни являлись, можно было считать почти что предсказуемыми, чуть ли не ожидаемыми. Многие годы кряду женщина ждала, что с ней нечто подобное произойдет. Плен, клетка, какие-нибудь поганые чудовища… все это очень даже соответствовало сценарию, написанному где-то на задворках ее подсознания. Что-то подсказывало ей: добром жизнь не кончится. Все прожитые годы готовили ее именно к этому – вели по дорожке из кровавого кирпича к кромешному ужасу.

Она смотрит на отметины на руках, чувствует, как болят ее проспиртованные потроха, – и сильнее всего на свете желает очутиться в своей грязной квартире с кошкой, с иглой в вене и бутылкой, зажатой меж ляжек. Кошмарные твари кругом – слишком совершенное проявление ее наиболее темных и сокровенных страхов и сожалений.

Тех страхов, тех сожалений… безымянных, расплывчатых, однако она чувствует, как они пробуждаются внутри. Обретают форму. Становятся чем-то. Без транквилизаторов они могли бы всплыть в любой момент, и они наверняка будут еще ужаснее, чем даже эти отвратительные существа, маячащие сейчас перед глазами.

Одно из чудовищ повыше – мать парнишки – испускает крик-трель, и через несколько мгновений в унисон отвечает другой монстр, неотличимый от прочих, если бы не униформа на нем – бесформенная, будто бы плохо подогнанная. Мать указывает на женщину в клетке, и существо в униформе кивает своей массивной, нескладной головой.

– Да, – говорит оно. – Мы отловили ее только вчера ночью. Уверен, ваш мальчик полюбит ее всей душой. Я могу подготовить ее для вас к сегодняшнему полудню.

– Я хочу забрать ее домой сейчас! – упирается парнишка, топая одной из своих девяти ног.

Мать кладет похожую на дохлого осьминога руку сынишке на плечо и говорит:

– Забирать ее домой сейчас небезопасно. Они должны ее…

– Подготовить, – мягко заканчивает за нее чудовище в униформе. – Подготовить, только и всего. Помыть, почистить… нам просто нужно немного изменить ее, скажем так, телесную конфигурацию, и уж потом тебя с ней ждет много-много веселья.

– Я буду обнимать ее, любить ее и играть с ней, и она будет полностью моей, – мечтательно произносит парнишка.

Каким-то краешком разума женщина хочет знать, о чем ведут свой разговор эти ходячие мерзости, но остаток здравомыслия напирает на то, что даже лучше – не понимать их слов.

– Ну разумеется, – соглашается существо в униформе, отпирая клетку и извлекая из своего кармана монструозных размеров шприц. – Она будет вся твоя.

Женщина, похоже, уловила краем глаза зловещий блеск иглы ровно в тот момент, когда шприц достали. Она чувствует, как холодный пот выступает из пор, а по ногам бегут мерзкие мурашки. Конечно, она не настолько наивна, чтобы думать, будто жидкость в этом огромном медицинском инструменте способна заставить ее словить хоть какой-нибудь завалящий кайф, но это, в принципе, преодолимо. Все, что ей сейчас нужно, – касание холодного металла и его проникновение в плоть, восхитительно ядовитый укус искусственного жала. Естественно, ломку на сугубо физическом уровне это не облегчит, но женщина надеется – смеет надеяться, – что знакомого укуса будет по крайней мере достаточно, чтобы утихомирить демонов внутри нее.

Когда монстр в униформе приближается к ней, она даже не сопротивляется.

* * *

Открыв глаза, она поняла, что обездвижена. Она лежит на холодной хромированной плите с зафиксированными запястьями и лодыжками. Металлический хомут удерживает ее за шею.

Тело залито зловонным липким флюидом, и она думает о слое слизи на отвратительной коже монстров. Секрет стекает с нее немаленькими такими волнами, скапливаясь под телом и буквально «приклеивая» ее к столу. Исходящий от собственной кожи химозно-ядовитый смрад наказывает ее обоняние – но я плохая, очень плохая, я всего этого заслуживаю, – давя на пазухи и заставляя слезы набрякнуть в уголках глаз.

Кажется, что каждая волосяная луковица на ее теле объята пламенем. Все ее волоски как будто хотят рвануться на свободу, стартовать в небо адскими ракетами из пламенных шахт, но ледяные корни удерживают их всех на месте.

Она смогла бы справиться, будь эти жалкие ощущения наихудшим обстоятельством.

Но они – не самое худшее.

И близко – не самое худшее.

Что-то ужасное шевелится внутри нее. Веки ее внутреннего взора сонно распахиваются. Одной иглы оказалось недостаточно, и клеточки умоляют дать им все те химические вещества, которыми они так хорошо питались. НАМ НУЖНО, вопят они. ТЫ ДОЛЖНА ДАТЬ ИХ НАМ. БЕЗ ЭТОГО МЫ НЕ СМОЖЕМ УСПОКОИТЬ ТВОЙ РАССУДОК.

Но женщине нечего им дать, и поэтому ее рассудок не успокаивается.

Темная тварь открывает другой глаз. Нечеткие вспышки давно забытых воспоминаний играют на экране – огромном, как в кинотеатре IMAX – на внутренней поверхности ее черепа.

Девочка в подвале. Кровоточащая рука.

Полный рот вырванной плоти.

Крики, безумно громкие.

Новые слезы наворачиваются на глаза женщины, когда она собирает всю внутреннюю энергию, чтобы запечатать образы обратно в черный сейф, откуда они вылезли.

Она слышит гидравлическое шипение открывающейся двери, и холодный поток воздуха проникает в и без того остывшую комнату. Это могло пройти незамеченным для любого, кто находится в нормальном состоянии, но ее дикая сверхчувствительность воспринимает поток как сильный порыв арктического ветра. Дуновение превращается в кусачую пасть с зубами, более реальными, чем что-либо в материальном мире. Они проникают в оголенные, вопящие нервы женщины, наполняя ее страданием, столь безмерным, что это почти уже не страдание вовсе, а сводящее с ума удовольствие. На долю секунды ей кажется, не без глубокого стыда, что вот-вот она испытает оргазм.

Когда дуновение утихает и затхлый воздух вокруг нее вновь приходит в покой, женщина переводит мутный взгляд, видя, как входит очередной монстр. Монстр толкает тележку с жестоко сверкающими хирургическими инструментами. Попытка высвободиться проходит впустую, и женщина понимает, что она не только связана, но и парализована.

Существо подходит к ней. Его фасетчатые глаза смотрят с расчетливым бесстрастием. Оно любовно проводит пальцами, похожими на щупальца, по инструментам, а затем выбирает один из них, напоминающий садовые ножницы.

Женщина до конца не верит в происходящее до тех пор, пока существо не отрезает ей кончик указательного пальца левой руки, отделив его у первого сустава. На все про все – миг, и она не успевает осознать свершение этого действия: до того все затмил калейдоскоп ужасов, атакующих ее тело как изнутри, так и снаружи. Даже когда кровь капает на металлический пол, она пытается убедить себя: все это – ненастоящее. Но откуда тогда эта боль – живая, острая, все никак не стихающая? Боль, голодная и жестокая, ввинчивается ей в мозг, и плевать ей на все попытки отгородиться. Внутри зреет крик… к черту хорошее поведение… но из нее выходит только хриплый шепот, звучащий как печальный вздох.

Когда монстр отсекает кончик среднего пальца, она зажмуривается, и темная тварь внутри нее оглушающе ревет, полностью избавившись ото сна. Все прошедшие годы были потрачены на то, чтобы погрузить ее в покорный сон с помощью таблеток, наркотиков, дурмана, – тщетно, все это время прошло впустую. Ее усилия напрасны.

Плотина прорывается, и начинается наводнение.

Ей – девять. Мужчина в грязных спортивных брюках показался большим… уж слишком большим, чтобы сопротивляться, но, черт возьми, она пыталась. Он двинулся к ней, мясистое бородатое лицо исказилось в плотоядной ухмылке. А она продолжала отступать, пока ее спина не наткнулась на заплесневелую стену подвала, и именно в этот момент мужчина сделал выпад. Она завопила, царапая подонку лицо и руки. Ее ногти выскребали ленточки с его жирной кожи, оставляя за собой красные следы. Мужчина вскрикнул, но не остановился.

После удаления кончиков всех десяти пальцев и прижигания их миниатюрной паяльной лампой чудовище берет блестящие серебряные плоскогубцы и приступает к вырыванию зубов. Каждый громкий «щелк» отдается у нее в голове подобно выстрелу. Немыслимое количество крови и желчи наполняет рот, выливаясь по обе стороны ее лица пузырящимися ручейками. Она может ощутить вкус каждого кровяного тельца, почувствовать, как эти мелкие работяги отважно сражаются за то, чтобы их не вытолкали навстречу холодной смерти.

ПОДПИТАЙ НАС, умоляют клеточки, поглупевшие из-за своей зависимости, не обращая внимания на урон, нанесенный сосуду, в котором находятся. Все, что их волнует, – собственная тупая жажда. ДАЙ НАМ НАШЕ ЛЕКАРСТВО, И МЫ СНОВА СМОЖЕМ ЗАСТАВИТЬ ЭТОТ КОШМАР ИСЧЕЗНУТЬ. МЫ КАК-НИБУДЬ ТЕБЕ ПОМОЖЕМ.

Пока женщина себя помнила, это являлось единственным обещанием, которое они могли дать. Этого обещания хватало, чтобы приводить ее в темные переулки, на стоянки грузовиков и в дешевые мотели. Это обещание опускало ее на колени перед незнакомыми мужчинами и понукало распластаться на спине и раздвинуть ноги. Этого обещания всегда ей хватало.

Если предложить взамен нечего, контракт теряет силу. Обещания растворяются.

Воспоминания продолжают накатывать, прорываясь через разрушенную дамбу.

Она скучает по кошке.

Когда мужчина повалил девочку на пол, одна из его рук оказалась слишком близко к ее лицу. Она без промедления вцепилась в нежную перепонку между его большим и указательным пальцами. Клок кожи остался у нее во рту, прилип к ее коренным зубам. На вкус мясо – нечто губкообразное с металлическим привкусом. Мужчина взвыл, но не остановился.

После того как последний вырванный зуб оказывается на полу среди изъятых собратьев, существо откладывает плоскогубцы и берет стержень, похожий на каминную кочергу. Давит на расположенную на рукоятке кнопку – и инструмент гудит, излучая яростное красное сияние. Она чувствует, как от этой штуки накатывают волны жара. Она пробует сконцентрироваться на нем одном, этом чуждом тепле – благодарная хотя бы за то, что оно греет. Так простуженный ребенок радуется одеялу и чашке горячего чая с лимоном.

Пауза длится недолго, а мозг, избегающий тепла, зачем-то побуждает язык изучить все эти огромные пустые лунки, оставшиеся после ее зубов. Представление о горячем и холодном забыто, остается только приводящее в бешенство осознание того, что кончик ее языка ныряет в отверстия, как если бы это была личинка, радостно выедающая дырки в мертвом теле.

НУ ДАВАЙ ЖЕ, хнычут ее измученные клеточки. В их хоре слышна дикая паника. МЫ НЕ МОЖЕМ ЗАЩИЩАТЬ ТЕБЯ, ЕСЛИ НЕ ПОДПИТАЕШЬ НАС, ТАК ПОДПИТАЙ ЖЕ!

– Я хочу, – говорит женщина про себя, взывая к ним. – Я хочу дать вам то, что вы хотите – то, что мы хотим, – но не могу. Мне жаль. Очень жаль. Ужасно жаль.

Это чувство беззвучно выражает не ее голос, а голос той, что она была в девять лет. Она явно может разглядеть ее – эту сломленную маленькую девочку, съежившуюся и дрожащую в темном углу своего разума. Ей хочется подойти к ней, обнять, утешить, залить в вены сладкий, сулящий желанное беспамятство яд…. Но она не может.

Она находится в ловушке – на этом столе и в том подвале.

Существо становится в конце стола и расстегивает зажимы на ее лодыжках, раздвигая ее ноги. У нее появляется страстное желание пнуть его, пнуть хоть что-нибудь и высвободить скопившуюся в ногах неистовую энергию, но ей отказывают даже в этом слабом облегчении. Даже если бы она не была под действием чего-то, боль слишком сильна, чтобы позволить такой акт физического протеста. Все, что остается, – сжать кровоточащие беззубые десны и беззвучно плакать, когда существо вводит светящийся стержень в ее вагинальный канал.

Когда мужчина тогда сорвал с нее джинсы и нижнее белье, ей показалось, что он пронзил ее еще горячим мечом, только что из кузницы. «Я убита, – подумала она, и его окровавленная рука зажала ей рот, чтобы заглушить рыдания и всхлипы. – Я больше никогда не оправлюсь от этого. Я мертва до конца своей жизни».

Она старательно забывала эти мысли вплоть до насущного момента, но вся ее жизнь так или иначе прошла в их тени – и вот они обрели физическое воплощение в этих монструозных рабовладельцах, загнавших ее в такие места, куда она по доброй воле ни за что не явилась бы.

Этих рабовладельцев – и тех, других, из прежней жизни.

Ждавших ее в темных переулках.

Ждавших на стоянках между припаркованных грузовых фур.

Ждавших в номерах дешевых мотелей.

Опускавших ее на колени.

Укладывавших ее на спину.

Женщина открывает глаза и видит, как существо вынимает стержень из ее промежности, и тогда боль превращается в багровую дымку, заволакивающую сознание и наконец дарующую ей столь желанное забвение.

Позже женщину на четвереньках ведут на поводке в комнату с вызывающими головную боль размерами и ужасно неправильным расположением углов. Все здесь отделано какими-то панелями, ярко, до рези в глазах сверкающими. Холодный пол обжигает ей руки и колени, как если бы это был раскаленный на знойном солнце асфальт.

Выбравший ее мальчик ждет вместе со своими родителями. При виде ее что-то меняется в его чертах. Она не может сказать точно, учитывая, что лицо – столь вопиюще нечеловеческое. Но, похоже, он улыбается.

Подпрыгивая и хлопая в щупальцеватые ладоши, он смотрит на родителей и говорит на своем неразличимом языке:

– Какая красивая!

ТЫ ПОТЕРЯЛА НАС, плачут ее клеточки. ТЫ НАС ПОГУБИЛА.

– Я знаю, – откликается сломленная девочка из темного угла. – Я знаю.