В том году прослушивания на позицию тромбониста в Мюнхенской филармонии проводили вслепую: претенденты играли за непрозрачной ширмой, чтобы не было видно, что за претендент сейчас на сцене. Это было сделано потому, что среди претендентов был родственник музыкантов из жюри, и они хотели избежать предвзятости.
Но в итоге получилась история как раз про предвзятость.
Эбби Конант получила письмо с приглашением на прослушивания с обращением Herr Conant, то есть господин Конант. «Видимо, ошиблись», – подумала она и отправилась в филармонию.
Сыграв произведение на сцене за непрозрачным экраном, она отправилась дожидаться результатов. Всего претендентов было 33, она была 16-й по порядку. Когда назвали имена финалистов прослушиваний, Эбби поняла не только то, что прошла в финал, но и то, что после нее ни один из претендентов не был приглашен на следующий этап. Видимо, жюри решило, что никто из следующих за ней музыкантов не сыграл лучшее нее. Правда, когда она вышла на сцену из-за экрана, замешательство в зале было очевидным: никто не ожидал, что играла женщина.
Во втором и третьем раундах ни один музыкант также не смог сыграть лучше, чем она, и Эбби наняли на позицию первого тромбониста в Мюнхенской филармонии, правда, на испытательный год, – обычная практика для оркестра.
Необычные события начались, когда год стал подходить к концу. Дело в том, что по правилам испытательного года музыканта можно уволить, если в течение этого года он получил два замечания в письменном виде. Но Эбби не получила ни одного, наоборот, ее карьера шла в гору, ее приглашали играть и преподавать по всему миру, она стала одним из немногих тромбонистов, чье соло было записано и популярно по всему миру.
Зайдя в зал филармонии в конце своего испытательного года, Эбби ожидала чего угодно – новых предложений, контракта, вопросов, – но не того, что сообщила ей администрация. Они решили просто отменить ее испытательный год и понизить ее до позиции второго тромбона.
«Вот это да», – подумаете вы.
«Что-то мне это напоминает, – подумают многие женщины. – Вроде бы ты все делала не просто правильно, а классно, больше и лучше, чем просили. И вроде бы все довольны и радуются результатам твоего труда. А повышение на работе получает какой-то другой мужчина».
Вот и Эбби не поняла ситуацию, но что еще лучше – не приняла ее. Она обратилась в профсоюз музыкантов Германии, и они гарантировали ей помощь с поиском юристов и оформлением судебного дела против Мюнхенской филармонии. Профсоюз предупредил Эбби, что судебная тяжба может затянуться на срок до пяти лет (на самом деле она заняла 12 лет); что все это время ей придется работать с несправедливым и необъяснимым понижением, вторым тромбоном; что у нее будет гораздо больше работы с гораздо более низкой оплатой; что ей придется собирать свидетельства коллег и дирижеров о том, что она достойна должности первого тромбониста.
Должности, на которую ее и наняла Мюнхенская филармония год назад после прослушиваний в несколько раундов. Выбрав ее из 33 претендентов, вслепую, не видя ее на сцене.
Но Эбби решила идти до конца. Она предложила филармонии сделать для нее еще один испытательный год, хотя такого никогда не было: музыканта либо оставляли на его должности, либо увольняли из-за двух полученных в течение года письменных замечаний.
Музыкальный директор филармонии, Сержу Челибидаке, согласился на это и снова продержал Эбби весь сезон на должности второго тромбониста без объяснения причин и не делая ей никаких замечаний, ни устных, ни письменных.
Точнее, одно замечание все-таки было: «Вы же сами все понимаете, на должность первого тромбониста нам нужен только мужчина».
Кто решает, какие профессии запрещены женщинам? В России это Министерство труда.
Как минимум в 104 странах (из 189 анализируемых) имеются законы, ограничивающие право женщин на работу в определенных отраслях. Наиболее распространены запреты на работу в горнодобывающей промышленности (65 стран). Женщины также сталкиваются с ограничениями на работу в таких отраслях, как обрабатывающая промышленность (47 стран), строительство (37 стран), энергетика (29 стран), сельское хозяйство (27 стран), водоснабжение (26 стран) и транспорт (21 страна).
В случае с Эбби Конант речь шла о профессии, которая официально не запрещена для женщин, но считается мужской. Прочитала это предложение и не могу его понять, сколько ни перечитываю: то есть это как бы не запрещено, но как бы запрещено?
Так решил музыкальный директор Мюнхенской филармонии Сержу Челибидаке. И дальше начался натуральный буллинг. Сначала администрация филармонии предупредила Эбби, что, если она не прекратит судебное дело, филармония не продлит ей разрешение на работу и вид на жительство. Эбби получила вид на жительство в соседнем от Мюнхена регионе и продолжила битву за должность, на которую ее назначила год назад администрация филармонии.
Тогда администрация начала распускать в оркестре слухи, что из-за конфликта с Эбби музыкальный директор Челибидаке может уйти с поста, а это будет означать отсутствие премий в этом году. Можете себе представить обстановку на работе для Эбби? После этого семь представителей филармонии вызвали Эбби на переговоры, и она, полагая, что речь пойдет о попытках найти компромисс, взяла с собой своего юриста. И правильно сделала, потому что компромисса им не предложили, их вариант компромиссной сделки выслушать отказались, а проводили словами: «Вашим нервам не выдержать судебную тяжбу». И, вероятно, весь остальной буллинг, организованный администрацией филармонии.
Ох уж эти слабые женские нервы!
После нескольких очень некрасивых ситуаций, например когда Эбби обвинили в прогуле (во время дисциплинарной проверки она доказала, что никакого прогула не было), обе стороны встретились в суде.
Судья был в шоке. Он не мог понять, в чем состоит конфликт, если филармония наняла Эбби на должность первого тромбониста, не предъявляла никаких претензий, ни письменных, ни устных в течение испытательного года, а потом… просто передумала (тут хочется вставить язвительную ремарку о слабых нервах филармонии и о непостоянстве ветреной администрации, но я не буду).
Судья перенес заседание почти на 10 месяцев и попросил администрацию филармонии подготовить какие-то конкретные претензии к Эбби, на основании которых ее можно было бы понизить в должности.
И филармония подготовила, правда, они не стали далеко ходить и креативить, а пошли по любимой многими дорожке: Эбби просто слишком слаба физически, чтобы быть первым тромбонистом. А еще ей не хватает артистизма, чтобы передавать все художественные задумки музыкального директора (да-да, это который сказал, что ему на этой должности нужен только мужчина).
Эбби отправили проходить специальную медкомиссию – дышать в барокамере и сдавать кровь, чтобы проверить, насколько хорошо ее тело впитывает кислород.
Тут сразу хочется закричать «что???» и начать рвать на себе волосы в гневе, но я просто замечу, что ни один из ее коллег-мужчин такие процедуры не проходил. Не думаю, что все они были богатыри как на подбор, но они же мужчины – понятно, что они физически сильнее.
Эбби прошла все тесты и проверки, ее результаты были выше среднего, а медсестра подумала, что Эбби – профессиональная спортсменка.
Суд предложил администрации филармонии все-таки предоставить какие-то более конкретные обвинения и причины понижения в должности.
Тогда музыкальный директор Челибидаке просто прислал Эбби письмо, что ее теперь и на должности второго тромбониста не ждут.
Судья продолжал удивляться: «Пожалуйста, прикрепите к делу описания каких-то действий мисс Конант, которые нарушают политику Мюнхенской филармонии, желательно с указанием дат, когда обвиняемая совершила эти действия».
Конечно, их не было. Написать, что понижение в должности филармония хочет оправдать тем, что Эбби – женщина, было бы слишком. А больше ни одного недостатка они в ней не нашли. Суд вынес решение в пользу Эбби.
Это я вам тут написала пару абзацев, но весь процесс занял четыре года. Четыре года Эбби приходила на работу, на не свою должность, исполняла не свои партии в произведениях и получала не свою зарплату. Представьте себе атмосферу на ее рабочем месте, отношения с коллегами – как на нее смотрели и что говорили. Например, однажды она разговаривала с коллегой, и к ним подошел другой коллега с оригинальным анекдотом: «В чем разница между туалетом и женщиной? Туалет не надо целовать после того, как закончишь с ним».
К тому моменту борьба Эбби была уже не только за ее должность, все больше женщин стали говорить о несправедливых условиях труда в оркестре Челибидаке. Мы знаем по громким делам типа дела Вайнштейна, что так это и происходит: когда начинает говорить один человек, другим не так страшно решиться. Одна из скрипачек вынуждена была встать и уйти с репетиций из-за обращения Челибидаке, который даже спустя много лет называл ее в своих интервью «курицей со скрипкой». Аню Трауб он уволил с должности концертмейстера со словами «на первом плане у нас только мужчины». Когда группа женщин попросила обсудить условия гастролей и возможность ездить на них по очереди, чтобы проводить больше времени с детьми, он ответил: «Если вы хотели детей, то выбрали не ту профессию».
В общем, борьба Эбби с филармонией принимала уже более масштабный характер.
Помните, в начале главы я написала, что тяжба заняла 12 лет? Это действительно так. Филармония подавала апелляции. Несколько лет они занимались сбором непонятных доказательств, которые ничего не доказывают. Например, взяли в свидетели двух других тромбонистов, которые подтвердили, что Эбби задыхается во время игры на тромбоне, и это портит концерт. Правда, оба тромбониста были претендентами на ту же должность, что и Эбби, что говорило о прямом конфликте интересов.
Спустя несколько лет судьи пришли к простому выводу: они сами ничего не понимают в музыке и не могут оценить уровень того, как якобы задыхающаяся Эбби портит всем концерт, поэтому необходимо привлечь дирижеров и музыкантов из других оркестров, с которыми Эбби сотрудничала за последние годы.
Как вы понимаете, сложно было найти желающих стать таким экспертом в суде: если вы примете сторону Эбби, вас могут больше никогда не позвать в Мюнхенскую филармонию, ну а приняв сторону филармонии, вы теряете свою профессиональную репутацию среди коллег-музыкантов.
Филармония назначила серию концертов для выступления Эбби, а потом стала переносить их без объяснения причин.
Это продолжалось два с половиной года. Два с половиной года переносов концерта, на котором Эбби должна была сыграть самые сложные произведения, чтобы доказать, что она имеет право занимать свою должность.
Эбби сделала это. Она сыграла все произведения трижды, с разным темпом, в разных стилях; ее исполнение было записано на пленку.
И вот спустя шесть лет в суде Эбби вернули ее должность. Ту самую, на которую ее взяли после прослушиваний.
Но мы с вами уже знаем, что весь процесс занял 12 лет, что же происходило еще шесть лет? Эбби боролась за равную оплату труда. Да, ей вернули ее первоначальную должность, но платили – внезапно – меньше, чем ее коллегам-мужчинам.
Еще два года судья выносил решение по этому вопросу, и все это время музыкальный директор Челибидаке ущемлял права Эбби как мог. Например, ее обязали ассистировать коллегам-мужчинам, хотя ни один из них не ассистировал другому. Или всем коллегам на этой должности выдавали один вид контракта, а Эбби, лично ей, – другой, с более невыгодными условиями.
Несколько лет борьбы с филармонией и музыкальным директором, бесконечные заседания, тесты и унижения… я устала не то что писать эту историю, я устала еще когда впервые прочитала ее: какой-то бесконечный, бессмысленный круговорот борьбы с женщиной, которую вы сами назначили на должность, просто потому что она – женщина (о чем вы и так знали, назначая ее).
Здесь должен быть счастливый конец, и в каком-то смысле он счастливый: спустя 12 лет битвы за свою работу Эбби получила гораздо более привлекательное предложение из Государственной консерватории в другом городе и приняла его. Она известна во всем мире, и не только из-за этого бесконечного и бессмысленного судебного дела, а из-за своей игры, своего профессионализма, своего таланта и трудолюбия.
Как она умудрялась в таком напряженном окружении развиваться и играть по всему миру – для меня лично загадка, но и точно повод для восхищения.
Я рада, что теперь вы знаете историю Эбби, ведь эта история – про предрассудки, предвзятость, про то, как тяжело системе меняться и как смешно и подло она ведет себя, когда эти перемены уже неизбежны.
Ведь что могла сделать администрация филармонии, если бы она состояла не только из упертых мужчин в возрасте? Например, я бы точно сделала из этого факта целое представление: смотрите, ни у кого нет женщины на должности первого тромбона, а у нас есть! Это необычно (пока), но вы можете прийти на наши концерты и послушать ее – она гениальна! Я бы сделала из Эбби звезду своей филармонии, это было бы прекрасно, и прибыльно, и интересно. И она бы вырастила еще поколение музыкантов, женщин, которым не надо было бы бояться потерять работу просто потому, что они – женщины или решили завести семью. И мы бы все процветали, и был бы мир во всем мире.
Когда я готовила эту главу, решила рассказать вам про фразу dont jump to conclusions – «не надо делать слишком поспешных выводов», – и сама же попалась на эту удочку.
Смотрю интервью про фильм о Хеди Ламарр с Сьюзан Сарандон, и я такая: «А, ну да, Сьюзан, видимо, там играет Хеди».
Почему? Ну, обе женщины, обе не блондинки, обе актрисы.
Так работает наш мозг – стереотипами. Don't jump to conclusions – сложная концепция, но можно натренироваться не делать слишком поспешных выводов. Давайте вместе пытаться, жизнь станет гораздо интереснее, если часть стереотипов заменить на открытость к новому.
Don't jump to conclusions. Если женщина красива, да еще и актриса, что мешает ей изобрести технологию, на которой построены GPS, wi-fi и Bluetooth? Что? Да ничего.
Так и произошло: мама Хеди, еврейка, застряла в Европе во время Второй мировой, и Хеди очень хотелось вытащить ее оттуда в Америку, на корабле. Но корабли постоянно попадали под обстрел фашистских войск. Тогда Хеди, пообщавшись с другом-музыкантом, придумала систему передачи данных так, чтобы подводные лодки не могли считывать, где находятся корабли.
Что дальше? Да ничего. Хеди с другом получили патент, а правительство США не сделало эту технологию, просто не было тогда необходимых систем, людей, знаний. В 60-е годы патент рассекретили и стали использовать.
Но Хеди ничего не получила, срок патента уже вышел – ни денег, ни признания. Только в 2014 году ее имя поместили в Зал славы изобретателей, а в 2017 году вышел документальный фильм «Bombshell» (перевели «Взрывная красотка»), я и до сих пор не решила, что думаю об этом.
Don't jump to conclusions. Женщины могут быть красивыми и умными. Смелыми и тихими. Судьями и модницами. At the same time[16].
А недавно я пересказывала в соцсетях реальные разговоры с мужчинами из моей жизни и получила множество комментариев: «О да, у меня так же!»
– Позовите мужа, – говорит мастер по интернету.
– Зачем? – спрашиваю я.
– Он нам покажет, где провода для интернета.
– А как он вам покажет, если он не знает? Все провода тянула я, и где выходы в комнатах, тоже решала я.
Это короткий диалог из серии «mansplaining» («man» – «мужчина» и «explaining» – «объяснения»), и он не единственный лично в моей жизни.
Другие разговоры включают, например, разговор с комендантом поселка:
– Добрый день, можно у вас забрать пульт от шлагбаума?
– Мы в воскресенье с вашим мужем разберемся.
Есть еще такой вариант от мастера по кухне:
– А где у вас духовка, хозяйка?
– У нас нет духовки.
– А как вы будете готовить?
– Я никак не буду готовить, я не готовлю.
Это все, конечно, мелочи. Это не насилие, не дискриминация на работе, не отказ в равной оплате. Просто бытовые диалоги со мной как с женщиной. Ну зачем мне пульт от шлагбаума, если у меня даже духовки нет?
Но на самом деле mansplaining (желание разжевать женщине что-то и так очевидное, потому что она либо ужас какая дура, либо прелесть какая дурочка) гораздо опаснее, чем кажется. Если мозг человека воспринимает женщину как такое существо, которое не может пользоваться пультом и проводами, и максимум ее способностей – одолеть духовку, будет ли этот человек уважать женщину в других делах? Прислушиваться к ее мнению на работе и дома? Выбирать ее на выборах? Уважать ее рекомендации делать или не делать прививки? Позволять ей решать, имеет ли она право на аборт?
Конечно нет. Максимум, что можно сделать с таким существом, – попросить ее позвать мужа. А там уж разберемся.
Поэтому я так люблю истории о, казалось бы, мелочах, вроде бы совсем не подвигах, которые что-то меняют. Например, факт о том, как Роза Бонер, выдающаяся художница, ходила в полицию за официальным разрешением носить штаны: женщинам Франции 1850-х это было недоступно. Казалось бы, такая мелочь, но камень предрассудков именно такая вода и точит.
• С какими предрассудками сталкивались или сталкиваетесь вы?
• Какие предрассудки замечаете за собой?
• Какие мысли вызвали у вас истории из главы?